Каштановый человечек - Сорен Свейструп

Садовое товарищество «Гамак» в Вальбю, на котором располагается чуть более ста участков, на зиму закрывается. Летом в этом городском оазисе кипит жизнь, но с наступлением осени хозяева запирают свои деревянные домишки и оставляют их пустовать до прихода весны. И лишь в единственной халупе, одной из принадлежащих копенгагенскому муниципалитету, сейчас горит свет.

На дворе глубокая ночь, но Йесси Квиум все еще бодрствует. За окном трещат на диком ветру ветви деревьев; порою кажется, что он вот-вот снесет крышу маленького, на две комнатушки, деревянного домика. Запах внутри совсем не такой, как летом. Йесси лежит в спаленке на постели вместе со своей спящей глубоким сном дочуркой и видит лишь полоску пробивающегося из гостиной в щелку под дверью света. Она все еще до конца не может осознать, что там и вправду сидят двое полицейских, охраняющих ее и Оливию. Нежно проводит рукой по щеке дочери. Она редко ласкает Оливию, и хотя слезы готовы хлынуть у нее из глаз, и в минуту просветления Йесси призналась самой себе, что дочка – это единственное, что сообщает хоть какой-то смысл ее собственному существованию, ей вдруг становится предельно ясно: Оливию придется отдать, если она вообще хочет, чтобы жизнь их обеих хотя бы чуточку стала лучше.

Да, денек выдался у нее такой, что любой драматург позавидует. Сперва унизительная сцена, что устроил ей Николай, потом забег по коридорам торгового центра, допрос в управлении полиции и, наконец, приезд в безлюдный поселок. И хотя Йесси настаивала на своей невиновности, на самом деле обвинения, о которых она узнала в полиции, потрясли ее. Обвинения в том, что она пренебрегает материнскими обязанностями и избивает Оливию, как утверждал автор заявления в муниципалитет. Вернее, не столько обвинения сами по себе так подействовали на нее, нет, – их она и раньше слыхала достаточно. Совесть ее теперь растревожило то, с какой серьезностью отнеслись к этой истории два сыщика, что допрашивали ее. Они вели себя совсем не так, как чинари из муниципалитета. Они вроде как знали, что на самом деле происходило с нею и Оливией. Она, конечно, сама себя распалила, кричала и орала, как, по ее представлениям, и должна поступать оскорбленная мать, но как бы вдохновенно и убедительно, с ее точки зрения, она ни врала, те ей не верили. И хотя Йесси никак не могла уразуметь, для чего нужно было помещать их с дочкой под охрану в холодный и сырой деревянный домишко, она по крайней мере точно знала одно: во всем этом виновата она сама. Как, впрочем, и во многом другом.

Когда они с Оливией остались вдвоем в спальне, Йесси сперва подумала, что ей удастся собрать волю в кулак. И полностью измениться за одну ночь. Поставить крест на пьянках-гулянках, прекратить унижаться в вечной попытке поймать кого-нибудь на крючок, чтобы иметь основания чувствовать себя любимой. Она уже удалила номер Николая из памяти своего телефона, потому что больше не желает иметь с ним дело. Но сумеет ли она сдержать данное самой себе слово? У нее ведь и до него была куча других, и парней, и девок, и собачья ее жизнь давным-давно стала уже и жизнью Оливии, ведь бедная девочка со всем смирилась и принимает маманины выкрутасы как должное. Долгие дни в приготовительном классе, одиночество на игровых площадках, разгульные вечера в барах и даже утренние застолья с совершенно чужими ей людьми, которых Йесси притаскивала домой и позволяла им делать все что душе угодно, лишь бы они хоть как-то скрашивали ее серое существование. Она ненавидела свою дочь и избивала ее. И порой лишь мысль о пособии на ребенка, выплачиваемом местными властями, удерживала ее, иначе она давно отказалась бы от дочери.