Фалько - Артуро Перес-Реверте

Ева ответила не сразу:

– Может быть.

– А зачем ты сделала так, что меня отпустили?

– Не знаю… Хотя нет, знаю… Не нужно было, чтобы ты погиб… Или, по крайней мере, принял такую смерть.

Фалько выпустил дым из ноздрей.

– Мы с тобой пешки в чужой игре.

– Ты – пешка, – поправила она. – У меня есть вера… Вера в то, что я делаю.

– Вот как? Счастливая…

Она рассмеялась. Вымученно и невесело.

– Я бы не сказала.

– Ты могла умереть. Да не просто, а в долгих мучениях.

– Каждый день погибает множество птиц и бабочек, – произнесла она, оглядывая пейзаж. – И людей.

– А среди них брат и сестра Монтеро вместе с другими… – добавил он с рассчитанной жестокостью.

Она непринужденно пожала плечами:

– И они тоже.

Их взгляды встретились. Не очень-то она сейчас красива, подумал Фалько. Измученное тело и неимоверная усталость, от которой набрякли подглазья. Лицо женщины, которой она станет через двадцать лет. Он вспомнил, как в ночь бомбежки ощущал под пальцами ее теплую влажную кожу, и его охватила странная нежность. Нежность и жалость. Не зная, как отрешиться от этих непривычных чувств, он сказал сухо:

– Ты застрелила Портелу, хотя знала, что он ни в чем не виноват.

– Надо было обезопасить себя перед тобой и остальными, – ответила она спокойно. – Да и потом невиноватых в мире нет. Разве что дети и собаки. Впрочем, насчет детей не уверена – они ведь рано или поздно вырастают.

– За что же ты борешься все же? Ради чего ведешь такую жизнь?

Она взглянула на него едва ли не презрительно:

– Какую «такую»?

– Сама знаешь… Колесить по грязной Европе, рисковать жизнью, пересекая границы… Манифестации под дулами винтовок, стрельба на перекрестках, ударные отряды, уличные митинги, провонявшие дымом и по́том пивнушки, где шепотом сговариваются, как будут нападать на радиостанции, министерства и телефонные узлы…

– В каком черном свете ты это видишь. Мне представляется более радужная картина.

Ева по-прежнему рассматривала его критически. Свысока.

– Ты хочешь сказать, что это жизнь не для женщины? – вдруг добавила она.

Фалько не ответил. Он в последний раз затянулся и щелчком далеко отбросил окурок. Солнце было уже высоко и ярко освещало выгон, быков, дубы, играло на стеклах автомобиля.

– Близок час. Мы все сметем, чтобы выстроить заново. Грядет хаос, – она насмешливо улыбнулась. – Время шума и ярости.

– А что потом?

– Не знаю. И не уверена, что кто-то из нас увидит, что там будет потом.

– Трагедийный взгляд… Твой отец русский?

Еве, судя по всему, не понравилась саркастическая ухмылка, которой он сопроводил эти слова. А может, – упоминание об отце. Так или иначе, теперь она глядела на него с опасливым удивлением.

– Мне рассказали про тебя, – пояснил Фалько.

Испуг в глазах стал заметнее:

– Кто?

– Да неважно… Сообщили, что ты выбрала еще в юности, за кого быть.

Ева на это ничего не ответила. Прикоснулась к разбитой губе и взглянула на палец. Фалько не заметил на нем следов крови.

– И что же тебя к этому подвигло?

Она немного помедлила с ответом:

– Ну, сначала сидевшие по кафе интеллектуалы объясняли мне, что такое законы исторического материализма, прибавочная стоимость и диктатура пролетариата, а попутно пытались затащить меня в постель, чтобы потом, получив свое, вернуться в объятия своего класса… У меня с ними не было ничего общего, и я стала искать других людей. Тех, кто мало говорил и действовал. И, среди прочего, травил этих головастиков-теоретиков, которые в глубине души не отрешились от своей мелкобуржуазной сути.

– А-а, это ты людей из НКВД имеешь в виду? Из Управления специальных операций? Это они – деятельные молчуны?

Ева снова воззрилась на него с удивлением и с еще большим подозрением – так, словно эти слова в его устах означали нечто неожиданное и опасное. Но через секунду с деланым безразличием тряхнула головой:

– Нужна железная рука международного коммунизма… Нужны солдаты для неизбежной и праведной войны, которая охватит полмира. – Она взглянула на Фалько с многозначительной холодностью. – Без сантиментов, без компромиссов.

Повисла пауза.

– Возражений нет, – сказал наконец Фалько. – Счетчик на ноль… И мы с тобой в мире.

Вздох, вырвавшийся из ее груди, был больше похож на стон, нежный и меланхоличный.

– Да, – пробормотала она. – В мире.