Холм псов - Якуб Жульчик

– Что ты, сука, сказал? Ты мне? Чувак? – отозвался Бернат и был рядом, а я стоял. Стоял и не отступал ни на шаг.

– Тебе, – сказал я. А Бернат размахнулся, медленно и тяжело, и его рука повисла в воздухе, и тогда между нами появилась Дарья.

– Пойдем, – сказала. – Пойдем отсюда.

– Я тебя захуярю, – пообещал Бернат. И вдруг уселся на пол, как ребенок, который только-только научился ходить, и все, кто сидел в кругу, вдруг принялись смеяться.

И помню, как она потянула меня за руку, и мы пошли вниз, помню, что подхватил ее под руку, когда она чуть не свалилась на лестнице, и помню, что она все отводила волосы от лица, и из-за этого чуть не наступила на Ярецкого, который все еще лежал на полу в позе морской звезды.

– А может, ты вернешься его поцеловать? – спросил я.

– Перестань, – сказала она, и ее голос начал крошиться, влажнеть. Она открыла входную дверь. Вышла наружу, а я – следом.

– А что? Может, ты именно с ним в первый раз трахалась? С молодым Бернатом? – спросил я. Я весь был тяжелым, заледеневшим. У меня болел желудок, словно там закрыли живых, рвущих его когтями зверей. Помню, закурил, забыв, что одну сигарету уже держу в пальцах.

– Перестань, Миколай! – крикнула она и начала плакать, а я помню, что мне это нравилось, ведь я хотел ее наказать.

Помню, как подумал тогда, что, может, ее мать и права. Может, Дарья и правда не делает ничего, кроме как работает передком. Что она спала не только с трехметровым безликим и с молодым Бернатом. Может, она обслужила половину Зыборка, реализовала каждую свою фантазию, и еще недавно не делала этого только с таким худым, прыщавым, длинноволосым уродом, как я.

– Тебя не было. Ты куда-то ушел. Это только игра, – сказала она и разревелась во весь голос. – Это только такая игра, – повторила громко, с заложенным носом, по которому стекал макияж.

– Какая, сука, игра? – вскинулся я. Мне хотелось орать.

– Я люблю тебя, – сказала она сквозь слезы. Выглядела как семь несчастий.

Эта дача, все это: мой отец, пиво, макумба, которую я не выпил, вчерашний секс, Трупак, Зыборк – все это было уже чересчур.

– Я возвращаюсь в Зыборк, – сказал я. – Пешком, на хрен.

– Я люблю тебя, люблю тебя, Миколай, – повторила она, страшно плача.

Может, она просто была безнадежной, глупой и вовсе не такой красивой, а я – просто воодушевлен тем фактом, что впервые у меня есть девушка.

– Не делай этого, – сказала она.

Мне стало ее жаль. Да, именно это чувство. Мне стало ее жаль. Я не привык, чтобы кто-то плакал из-за меня. Помню, я подошел и обнял ее. Что она ужасно пахла, потом и сигаретами.

И все же я хотел бросить все и вернуться в Зыборк, хотя на самом деле незачем было так поступать: то, что здесь и сейчас, было всей моей жизнью, всем моим миром, плохим и хорошим, выгравированным в сердце, а потому я обнял ее посильнее, позволяя, чтобы она высморкалась мне в солнечное сплетение, и сказал:

– Я тоже люблю тебя, Дарья.

Не помню, отчего я так сказал. И что имел в виду. Что я тогда чувствовал. Или просто хотел, чтобы она перестала плакать? И любил ли я ее вообще? Помню, что да, любил, но, может, просто путал любовь с тем, что почувствовал после ее смерти.

И, наверное, я никогда не перестану об этом думать.

– Я тебя – сильно, – сказала она и перестала плакать, начав просто шмыгать носом.