Тьма между нами - Джон Маррс

— О ком ты? — недоумеваю я.

— Сама знаешь! — рычит она. — Ты такая же тварь!

Что-то произошло с тех пор, как мы виделись два дня назад, и, похоже, она считает меня виновной. Мне, наверное, следовало бы оставить ее в покое, но вместо этого я продолжаю ворошить осиное гнездо.

— Нет, Нина, правда…

— Ты долго контролировала мою жизнь. Хотела сделать из меня марионетку, которая всегда будет рядом. Не давала взрослеть, лишала самого дорогого. Обокрала меня.

Отодвигаю тарелку в сторону.

— С чего ты взяла?

— Ты никогда меня по-настоящему не любила. Эгоистка!

— Напротив. Ты не представляешь, чем мне пришлось пожертвовать ради любви к тебе.

— Что? — Она усмехается. — Ты вообще никого никогда не любила, кроме себя!

Понимаю, что надо смолчать, но больше не могу сдерживаться.

— А ты? Твое сердце сочится ядом, а мозг настолько извращен, что ты ставишь жажду мести превыше всего, даже превыше жизни тех, кто заботится о тебе!

— Как ты смеешь говорить о любви ко мне, если отдала моего ребенка?

Гнев оглушает меня, и я перестаю себя контролировать.

— И не жалею! Ты не могла тогда быть ему хорошей матерью. И то, как ты сейчас поступаешь со мной, лишь доказывает мою правоту. Я спасла этого малыша, потому что в конце концов ты убила бы его так же, как убиваешь меня сейчас. Ты жуткая эгоистка!

Не успеваю я договорить, как Нина швыряет в меня стакан. К счастью, он пролетает мимо и разбивается о стену. Осколки рассыпаются по ковру.

— Эгоистка? — кричит она. — У тебя хватает наглости называть меня эгоисткой?! После всего, что ты, мразь, сотворила? Да как ты смеешь!..

Нина вскакивает на ноги, и первое инстинктивное побуждение — сжаться и спрятаться. Однако пересиливаю себя и выпрямляюсь, воодушевленная внезапной решимостью: не хочу провести остаток жизни (каким бы кратким он ни был) в ее тени. Рождается сила, которой я даже не подозревала в себе. Больше не боюсь созданного мной монстра.

— Да, смею! — рычу я и тоже поднимаюсь на ноги.

— Ты отняла у меня все! — беснуется она; капли слюны вылетают у нее изо рта, словно крошечные пули. — Ты должна стоять на коленях и молить Бога о прощении за то, что сотворила со мной — со своим ребенком!

— Мне пришлось принимать решения, которые раздирали мое сердце в клочья. Но выбора не было — ты не оставила.

Внезапно Нина бросается вперед и сильно толкает меня к стене. Я теряю равновесие и падаю. Словно в замедленной съемке, вижу, как она тянется к хлебному ножу. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения.

Сомнений не осталось: дочь снова превратилась в убийцу. Ее глаза будто затянулись пеленой — теперь до нее не достучаться. Вокруг сгустилась тьма. Она больше не моя дочь. И что бы ни случилось дальше, вина за это будет лежать не на моей девочке, рожденной мною в муках, а на ее порочном отце, который отнял у нее детство и пробудил в ней силы, разрушившие нашу жизнь.

Нина заносит нож над головой, а я даже не пытаюсь защищаться. Готова принять смерть, если так суждено. Но пусть она смотрит в глаза собственной матери, когда из них будет утекать жизнь.

И вдруг раздается голос.

Ошеломленные, мы обе резко поворачиваемся к двери.

Там стоит молодой мужчина, его лицо искривлено судорогой ужаса.

— Нина? — спрашивает он. — Что ты делаешь?