Цвингер - Елена Костюкович

Мог ли Виктор все это предугадать в день, когда предложил выбраться из логова и навестить «Дом приемов» Левкаса, где собираются обозреватели? Показать Антонии журналистов. А самому хотелось отличиться перед нею, ну и похвастать перед бомондом нежноликой Антонией.

У Левкаса до сих пор на него мало внимания обращали. Это обескураживало Виктора. Хотя и то сказать, какими достоинствами он выделялся? Ничем не выделялся, кроме ушей. Недоучившийся лекторишка.

А его все тянуло как завороженного туда. Корифеи, дипломаты, политиканы!

В свое время, когда приехал и начал переводить на Спартакиаде, он пылко знакомился с аккредитованными в Москве корреспондентами. Но те при нем осторожничали. Как он понял потом — подозревали в нем гэбэшного казачка, засланного их идейно зондировать. Виктор же в те времена был млад и глуп и от юной бравады трепался без удержу. Изображал паладина свободного мира.

— Мне интересно тут. Есть интересные наблюдения. Мои студенты много мне рассказывают. Я сказал бы, что Советский Союз — хоть и застывшая система, но есть плюс в том, что она практически не действует. Она бездвижна. Из нее нельзя вырваться, но можно выкрутиться.

И так далее, и так далее. Несостоявшийся политолог. И режь — не просекал, почему европейцы от него шарахались.

Лишь постепенно иностранные журналисты привыкли к Виктору. Осознали, что он просто швейцарский студент. Что подобного простофилю еще поискать.

Успокоились. И сами нередко разъясняли ему всякие тонкости про партийно-правительственную клюкву. Хотя им-то любая информация доставалась великими трудами. В те времена заморских журналистов не пускали даже в обыкновенные аптеки. Требовали, чтобы все сидели в новопостроенном пресс-центре в Останкине, под новопостроенной телебашней. А они расползались. Камуфлировались, переодевались, проникали. Итальянский репортер Пьетро Остеллино, например, просочился и в аптеку, и даже в Боткинскую больницу. И ядовитым пером увиденное «оклеветал» перед тем, как его срочным темпом выперли из Советского Союза.

С ними еще осенью Виктор в первый раз пошел в «Дом приемов» к Левкасу. Наплевав на все предупреждения Ульриха.

— Ты фазан, павлин с хвостом распущенным. Готов раздеться догола, вставить перья в зад, лишь бы тебя одарили вниманием! Держи на замке рот!

Это вопил Ульрих, услышав о походе к Левкасу.

— Это же гэбэшная, насквозь просвечиваемая хавира!

Такие выражения, как «хавира» и прочие, усвоенные в лагере, Ульрих эффектно вставлял в свою французскую речь в русскоязычной первозданной форме.

Но Виктору — хоть кол теши. Ему было лестно бывать у Левкаса. Люди интересные, разговоры. Ну и он высказывался про все. Чирикал. Вслушался раз, а там какой-то крупный математик, вернувшийся из Франции с цикла лекций, ругал французскую систему:

— Студент четвертого курса одного из лучших парижских университетов спросил меня на письменном экзамене по теории динамических систем: «4 / 7 больше или меньше единицы?»

— Да что вы! Этого не может быть!

— Еще как может. Вопрос об асимптотике решения дифференциального уравнения, который он решал, сводился к исследованию сходимости интеграла, зависящей от показателя в асимптотической формуле для подынтегральной функции…

Вика поглядел — решался смотреть на говорящего он один.

— …Ну, студент правильно вычислил нужный показатель. Но простым дробям его учил не я. И здесь он оказался беспомощным. Разрезание яблока при обучении дробям там заменяют кольцом Гротендика, и в результате…

Тут Вика, покраснев, выскочил:

— Подтверждаю, я как раз жертва этой системы и есть.

— А кто вы, вроде мы не знакомы еще, — рассеянно уставился на него Левкас.

— Виктор Зиман. Лектор в МГУ. Из Швейцарии. Внук такого писателя Жалусского. Но в школе я учился во Франции, потому и говорю…

— Как же, помню, Жалусский. Семен Жалусский, книги по истории искусства… Да и в дрезденской эпопее лично поучаствовал, n’est-ce pas?

Удивительно, до чего хорошая память у этого Левкаса, сказал себе Викочка.

В эпопее дед не «поучаствовал», а ее организовал и возглавил, но не хотелось вредничать. Левкас просто воспроизвел официальную советскую формулировку. Говорил он по-французски превосходно, произношение, подумал Вика, — моего не хуже…

Вика, конечно, понимал, что Левкас, как и Юлиан Семенов и иже с ним, очень даже непрозрачен. Агент влияния — обычно циник, прожженный плут, «и нашим и вашим». Но, говорил себе Вика, ведь Лёдик не случайно к Левкасу приезжал помощи просить. В том-то и штука, что даже чистоплотные люди с Левкасом водились. Вика помнит, это всем было известно на русистике в Женеве — в шестьдесят втором именно Левкас помог Рудольфу Паркеру переводить на английский только что появившийся «Один день Ивана Денисовича». Тот же Левкас пропихнул отрывки из «Ракового корпуса» в шестьдесят восьмом в приложение «Таймс». И в Италию тоже передал. К большому расстройству солженицынских планов. Внешне выглядело, будто Левкас ратовал за свободу слова… А по сути — был гениальным, отъявленным провокатором. Именно Левкас договорился с Фрейдиным и его коллегами о переводе мемуаров Хрущева. И подбил эту группу в общем-то порядочных людей на участие в фальсификации, так уж если разбираться. Ведь пленка воспоминаний Хрущева была порезана, процензурована ловчилой Левкасом.

В доме Левкаса имелся доступ к обильной информации. А в Москве в те времена даже газет заграничных было не купить. После Хельсинкских соглашений поначалу объявили, что начнут продавать в Советском Союзе иностранную прессу, например «Ле Монд». В количестве сорока штук в день. Цифра быстро скукожилась до десяти. А у Левкаса были все журналы и газеты иностранные.

— Я знаю Левкаса с Инты, — говорил потом в Аванше Ульрих. — Он действует не от себя, а по гэбэшным инструкциям. Я слышал легенду о том, как Левкас в семьдесят третьем мотался в Чили навещать в тюрьме Луиса Корвалана. Не страшась пиночетовцев! Не опасаясь, что с ним будет как с Виктором Харой! А отчего он храбрый такой, и кто ему визу дал, и кто ему безопасность гарантировал — об этом никто ничего не знает. Левкас якобы показывал пиночетовцам лагерные рубцы и свищи на ногах… Это через двадцать пять-то лет у него свищи были незажившие?

— А я слышал, что обмен Корвалана на Владимира Буковского организовывали американцы, Киссинджер.

— Да, нет, ясно, да. Но посредник между ними и ГБ был необходим. В общем, если Левкас не врет и он действительно протырился в Чили, то я готов поверить и остальным деталям сплетни: он-де, не меняя выражения лица, вздумал там пиночетовцев учить, как устраивать расстрельную камеру, утилизацию трупов расстрелянных, сток для крови…

За московский год Вика кой-чему обучился и, бывая у Левкаса, уже не тянул всех в глобальную болтологию, а обсуждал яркие частности. Участвовал, когда речь зашла о картах, например. Конечно, девушка Инна в первые дни наврала ему с три короба. Для того, чтобы везде водить его самой и вызнавать его явки. Нет, туристские карты Москвы в те времена и печатали, и продавали. Стопроцентно засекречены были только военные карты. Однако на туристских топография была искажена, особенно рисунок реки. Вдобавок в месяц Олимпиады карты действительно исчезли из продажи, чтобы туристы не повадились сами по себе гулять. Но что там карты! Исчезли из Москвы и все до единого дети. Это вообще сразило журналистов. Ничего себе порядочки! Как из Гаммельна, всех детей до единого в обязательном порядке удалили на два олимпиадных месяца. Данные об этом скрыли. Скрыли, что многих интеллигентов отправили на знаменитую «картошку» в колхозы. И уж точно скрыли, куда позапирали диссидентов. Никому не следовало знать про Центральную больницу клинической психиатрии, про Институт крови на Кутузовском. Но и корреспонденты, и просто информированные туристы уже нашли в «Дейли Мейл», в статье Марка Хеннинга, прекрасный печатный план, где указывались каталажки и психушки. Был о том и путеводитель Шифрина. По обратную сторону кордона жили тоже ведь не одни олухи.