Город ведьм - Антон Леонтьев

– Ну, я ведь знал, что Генка им ногу с разноцветными ногтями подогнал, а когда точно такую же нашли на пляже и стало ясно, что это дело рук маньяка, я обратился к Генке, чтобы… Чтобы он мне руку или еще какую часть этого трупа достал. И он достал!

– Но зачем? – в ужасе произнес молодой человек, а Люба усмехнулась:

– Что, студент, думаешь, что перед нами каннибал? Нет, перед нами субъект намного порочнее – кинутый муж и оставшийся у разбитого корыта журналюга!

Кудымов, все еще растирая руку, в запальчивости проговорил:

– Это все Верка, моя бывшая! Она у меня материалы украла, опубликовала, за свои выдала. И высоко взлетела, главредом «Городских вестей» сделалась в одночасье. Еще бы, она ведь с Филиным спала… Вот я и решил ей немного карты спутать и подбросить ногти жертвы, о которой она писала. Ну чтобы припугнуть!

– Так это вы ей их подсунули? – изумился Максим, и Люба подытожила:

– Вот именно, он!

Максим возмущенно заметил:

– А то, что этот ваш Генка Ложкин, не исключено, маньяк, вас не заботило? Потому что откуда у него части тела одной из жертв?

Кудымов осклабился:

– Какой такой маньяк? Банду четырех братьев вместе с их теткой поймали, никакого маньяка нет! Это официальная позиция властей.

– А откуда у этого Генки взялась кисть? – спросил Максим, а журналист ответил:

– Ну, не только кисть, но и вторая нога жертвы. Но я не спрашивал, меня это, знаете, как-то не особо занимало! Главное, что Верке отомстил! Так ей и надо, что она подохла! Это ей кара за то, что меня бросила и у меня славу украла.

Люба ударила его в лицо, и Кудымов, завывая, повалился на диван. На этот раз Максим был полностью солидарен с действиями девушки.

– Он не убийца, но все равно последняя мразь, к тому же наверняка со сдвигом, – сказала девушка. – Ты, Кудымов, будешь о нашем визите молчать. Иначе в следующий раз этот Генка будет продавать тебя на запчасти.

– А откуда у вас досье, принадлежащее Наде? – закричал Максим, а журналист гундосо ответил:

– Идите к черту! Девица его в маршрутке вчера забыла, я себе и взял. Там много интересного.

– Он врет, он наверняка в курсе, что произошло с Надей! – Максим никак не мог успокоиться.

– А что с ней? – с неподдельным изумлением осведомился Кудымов, даже на мгновение забыв о своем расквашенном носе.

– Идем! – сказала Люба. – Кстати, Кудымов, мы позаимствуем у тебя кое-какие документы. И настоятельно советую тебе уйти из журналистики – таланта у тебя нет ни на грош.

Беспрепятственно покинув квартиру журналиста и прихватив стопку документов, они спустились вниз. Максим, осторожно посмотрев на Любу, спросил:

– Ты ему веришь? И вообще, версия о том, что Надя забыла документы в маршрутке, какая-то малореальная.

Люба, шагая прочь от дома Кудымова, ответила:

– Не думаю, что он врет. И он, это точно, не маньяк. Однако он дал нам новую наводку. Сейчас я посещу этого Генку в областной больнице, а ты можешь чесать домой!

Максим решил, что не позволит Любе отправиться к этому самому Генке одной. Нет, не потому, что тот может оказаться маньяком и напасть на нее (постоять за себя девица была явно в состоянии), а потому, что не собирался беспрекословно выполнять ее приказания.

– Я пойду с тобой! – заявил он твердо, и Люба, бросив на него оценивающий взгляд, изрекла:

– А ты не такой уж нюня и тюфяк, каким порой кажешься. С тобой надо держать ухо востро, Петров.

Максим поморщился – он ужасно не любил, когда его называли на «ты» и по фамилии. Что за плебейская привычка!

– И с тобой тоже! – набравшись мужества, выпалил он. – Кто ты на самом деле?

Больше всего он опасался, что Любовь ударит его, так же как избила до этого Кудымова, однако ничего подобного не произошло. Они шли и шли, и девушка никак не реагировала на его вопрос. Максим уже решил, что она сделала вид, что не расслышала его, однако Любовь вдруг глухим голосом произнесла:

– Что же, думаю, тебе пора узнать правду.

От этих слов по телу Максима пробежали мурашки. Они спустились к набережной и оказались в той же тенистой аллее, где он всего несколько дней назад гулял и беседовал с Надей. И вот теперь Надя, не исключено, была мертва. А он как ни в чем не бывало фланировал здесь с этой таинственной и жестокой Любой.

Если это вообще было ее подлинное имя.

– То, что я тебе сейчас скажу, никто не знает, – проговорила она. – И никто об этом не узнает, это понятно?

Она внимательно посмотрела на Максима, и тот поспешно заверил ее, что так и будет. Не говорить же ей, что он позднее примет решение, что делать с полученной от этой особы информацией.

– Тебе что-либо говорит имя «Андрей Коровьев»? – спросила она, и Максим пожал плечами.

– Коровьев? Это Фагот-клетчатый из «Мастера и Маргариты». Хотя нет, имени там у него не было… Хотя…

Он вздрогнул и медленно произнес, припоминая кое-какую информацию, которую не так давно выудил из Интернета:

– Андрей Коровьев… Я же помогал Наде собирать информацию, просматривал и сайты, посвященные серийным убийцам, в том числе и в России, и в СССР. И в перечне маньяков в самом деле имелся один Андрей Коровьев. Он, кажется, душил и насиловал женщин где-то в Ленинграде.

Он замолчал, потому что опасался, что Люба разозлится и ударит его, но девица совершенно спокойно сказала:

– Это мой отец. И Ликин тоже.

Последовала тягостная пауза, потому что Максим явно не знал, что ответить. Вряд ли фразы наподобие «Да что ты говоришь!» или «Вау, как круто!» были в данной ситуации уместны.

Пройдя аллею, они вышли к реке, и Максим уставился на речной трамвайчик, плывущий к другому берегу.

– Ну, у каждого свои недостатки, – выдавил он из себя наконец, а Люба недобро усмехнулась:

– Можно и так сказать. Да, Андрей Коровьев, на счету которого было только официально восемь жертв, а по видимости, более двух десятков, был нашим отцом. И, кстати, отцом любящим и нежным, что все только усугубляет.

Максим попытался припомнить, что произошло с этим Коровьевым, но его опередила Люба:

– По постановлению Верховного Суда его расстреляли. Одним из последних в России, незадолго до введения моратория на смертную казнь. Последним был Чикатило. Мне было тогда шесть лет, а Лике – три годика.

Максим вздохнул. А потом его вдруг пронзила мысль – а что, если дочери унаследовали от папани страсть к убийствам? Он ведь сам видел, с каким хладнокровием и даже сладострастием Люба измывалась над Кудымовым.

Да и с ним самим она была не особо любезна.