Завещание Сталина - Эдуард Скобелев

Наведывался к Мурзину сухощавый старичок в смешной кожаной кепке с задранными кверху ушами, такие носили в начале XX века пилоты первых аэропланов. Звали его Бенедикт Купидонович. А фамилия была — Власоглавов.

Представлялся публицистом, но про него говорили, что это выстарившийся московский кэгэбист, некогда работавший в толщах диссидентских тусовок.

Усатый, как жук, в кремовом костюмчике и с бамбуковой тросточкой, он производил странное впечатление. И всё жаловался на мучительные сны. Говорил, как блеял — такая манера. Но, по-моему, притворялся, безбожно всё врал, провоцируя других.

Как-то Аркаша Лындин, директор главного промтоварного магазина, слушая Власоглавова, правда, после обильной выпивки, даже прослезился:

— И я вижу сны. И в них не узнаю ни себя, ни других. То я — король Непала, то негус какой-то из Эфиопии… Во, брат, какие страсти. Сны меня, блин, измучили. И всё на иностранные темы… Вот вчера. То ли Ирландия, то ли эта, где сыра много…Голландия, да… Выхожу как будто с морским биноклем, подаренным мне ещё в детстве отцом. Посмотрел направо — налево… Вижу, у церкви святого Патрика мужик с женщиной. То ли танцуют, то ли целуются. А женщина — вроде бы моя первая жена, полудурочка Лизабет… Положил бинокль, бегу к церкви. Вижу: да, моя жена и в обнимку с подонком в морской офицерской пилотке, вокруг ни души, пусто всё пространство, будто остальные персонажи жизни испарились… Уже близко. Раскрываю руки, как разбойник, и с нарастающим криком «А-а-а!..» устремляюсь к бесстыжей парочке.

Увидев меня, они так и прыснули в разные стороны и стремглав скрылись в церковном притворе.

Подбегаю. Стоит пустой гроб. Я в него ложусь и — руки на грудь. Чин чинарём.

Подходит этот мужик в пилотке и моя Лизабет. По-моему, оба уже без трусов.

— Нам всё это померещилось, — говорит Лизабет. — Гляди, в гробу какой-то засранец.

— По виду очень знакомый. Но я забыл, где его видел, — отвечает мужик.

И вот они начинают целоваться у гроба, и мужик в пилотке шарит под юбкой у Лизабет.

Лизабет смотрит на меня и говорит прерывистым голосом:

— Давай чикнем этого бритвой по шее! Меня, значит. Я им вроде как аппетит порчу.

— Кого-то мне напоминает эта мумия. Кого — не помню.

— Возьмём нож и чикнем по шее! Лежит, как живой. В гробу не должно быть живых.

Я наблюдаю за ними, чуть-чуть приоткрывши глаза, и не выдерживаю:

— Я тебе, сука, чикну! — говорю басом. — Шибану из дерьмо-кольта — навылет!

— Опять померещилось, — воркует Лизабет, обнимая мужика.

— Представляешь, мне показалось, что он сказал «дерьмо-кольт»… Теперь я догадалась: все мои проблемы — от плохого усвоения окончаний…

И тут я выскакиваю из гроба и пытаюсь схватить их, расставив руки. И — по нарастающей трублю, как пожарная машина: «А-а-а!..»

И опять они расцепливаются и убегают в тёмный зев каких-то помещений…

Каждый день этот самый сон, хотя Лизабет я задушил уже лет десять тому назад… Нет, не руками, зачем руки марать? Я плеснул ей стакан первача в глотку и приказал: «Иди, дуся, на панель, потому что спать с тобою всё равно больше не буду. От тебя Чебоксарами или Уфой пахнет».

Она пошла. Принесла выручку. И пока я пересчитывал, повесилась. Жизнь души, скажу вам, — явление, не совпадающее с жизнью тела. Они связаны, конечно, обе жизни, но не так, как ты думаешь. Тело жрёт кашу или ананасы. И душе жратву подавай, иначе подохнет. Жрёт мечты, но мечта — как лосось, её в наличии нету. А вот химер — до хрена. Частика, иначе говоря, простой варёной колбасы, в которой мяса ноль целых хрен десятых. И все жуют химеры. И потому от всех воняет одинаково…

Я изумился стилю такого мышления и спросил Лындина:

— Так что же, выходит, ты, Аркаша, угробил свою жену? А он смеётся:

— Это всё сон!.. Я и женатым никогда не был!.. Вот такие люди.

Бенедикт Купидонович, правда, поинтересней. Но политическое его нутро — не ухватишь. Вроде бы и нашим, и вашим, а в итоге — щербатый веник: пыль гоняет, а мусор не берёт.

— Вот Вы, товарищ или господин писатель, над чем сейчас работаете? — Это я спрашиваю. А Мурзин всё посмеивается, утирает рот полотенцем и при этом что-то пережёвывает.

— Пишу новый роман, — без тени смущения дребезжащим голоском отвечает Власоглавов и жестом велит себе наполнить фужер минеральной водой: он принципиальный враг алкоголя, за что и пользуется авторитетом среди выпивающих. Им больше достаётся. — О прошлой войне… Но теперь уже о войне так писать нельзя, как писывали прежде. Развал СССР и изменение политических ролей в стране исключают эту тему. Она отодвинулась пространственно, как первая мировая… Что толку рисовать устаревшие картины? Немцы тоже оказались поленьями в чужой топке… Власовцы — русские люди, а я не понимаю их речей. Как не понимаю речей, положим, Ясина, похож на карманника, его и гримировать излишне: всё по-русски, а всё не по-нашему.

— Странная концепция, — говорю я. — И ассоциации ваши патологией отдают. Всё гораздо серьёзней.

— Может, в самом деле, мы уже зомбированное племя и исполняем чужую волю? — Блеет Бенедикт Купидонович, смотрит голубем и невинно отворачивается в другую сторону.

Я пробую вернуть его к диалогу:

— Так что же, выходит, мы ни за что уже и не отвечаем?

— Время накладывает огромный отпечаток, — уклоняется публицист.

— А стихи пишите?..

Мурзин декламирует, растягивая слова:

Маню манили мани —

Те, что водились у Сани.

Фима — фарцовщик фингал,

Мане нарисовал…

— Это всё Ваше?

— Баловался, — стыдливо признаётся Власогласов. — Теперь уже что-то не тянет. Годы не те… Теперь пишу роман о евреях.

— Помилуйте, как же вы смеете писать о евреях, если вы не еврей? Да ещё роман?