Мертвый среди живых - Итан Блэк

Многие сегодня ночью испытывают страх.

Например, доктор Артур Бирнбаум, директор школы Натана Хейла, один из тех, кто опасается выйти из дома.

«Это был худший день в моей жизни, — думает он. — Хуже, чем когда рухнула лестница. Хуже, чем когда мне пришлось говорить речь на похоронах. И этот день начался, когда в школе появились те два детектива».

Сейчас без четверти двенадцать, и телекомпания «Фокс» следит, как Уэнделл Най ведет обратный отсчет времени, а Бирнбаум смотрит из окна своей гостиной на шестнадцатом этаже на умытую дождем Риверсайд-драйв. Он молит Бога спасти его — Бога, который охраняет дураков вроде него, — просит спасти его брак, работу, жизнь.

Бирнбаум возносит свое испуганное желание как мантру. «Иди не ко мне, иди к кому-нибудь другому».

Из дальней спальни шестикомнатной квартиры зовет жена:

— Арти, ты идешь гулять с Дудлсом?

Бирнбаум слышит тихое поскуливание и, бросив взгляд вниз, видит десятилетнего бульдога, который уставился на него, задрав голову. Дудлса всегда выводят в одиннадцать. Выводят в это время уже десять лет — этот собачий возраст равен семидесяти годам человека. Ковыляющий, но дисциплинированный Дудлс явно испытывает физический дискомфорт, дрожит и подергивается и явно не понимает, почему хозяин не хватает поводок с пластиковым пакетиком и не кричит весело: «Порядок, фанаты!» — это знак того, что в Риверсайд-парке скоро появится еще одна кучка и лужи.

— Дорогой, ты скоро? — напоминает Эмми. — Он сейчас сделает на ковер!

В кухне раздается телефонный звонок, и голова Бирнбаума дергается в ту сторону.

«Пусть ошибутся номером. Пусть обратятся с ходатайством. Но пусть это будет не тот, о ком я думаю. Только не ты», — молится он.

Телефон замолкает.

А по телевизору Лу Мостаззио, молодой диктор «Последних новостей» компании «Фокс», заявляет со своей обычной ослепительной улыбкой: «Самый главный вопрос — кто же четвертая жертва и сможет ли полиция остановить этого безумного учителя раньше, чем он совершит еще одно убийство?»

Вторая ведущая, Шейла Чан, кивает с натренированным беспокойством: «Бригада нашей телекомпании будет следить за этой историей до самого конца».

«Я не знал, что причастен», — думает Артур Бирнбаум, словно это оправдывает все его дела, хотя он отлично понимает, что это не так.

— Дорогой, если ты не выведешь его, придется идти мне, — говорит Эмми Бирнбаум, расхаживая по комнате босиком, в ночной рубашке и пурпурном халатике. — Что с тобой? У тебя больной вид.

— По-моему, это из-за тунца, что был на ужин.

— Бедняжка! Я выведу Дудлса.

— Нет! — Он никогда не простил бы себе, если бы Уэнделл причинил вред его возлюбленной Эмми. «Тогда все ошибки навсегда останутся неисправленными», — с грустью признается себе Бирнбаум.

Вууу!

Все его демоны, кажутся, собираются сегодня ночью, словно они ждали, когда долги сойдутся воедино и будет подведен итог. Теперь ему слышится их вой в грозовых раскатах грома или даже в звонке вновь ожившего телефона.

— Тебе звонят, — говорит Эмми из кухни, — какой-то мужчина.

— Алло? — Но Бирнбаум прекрасно знает, кто это. По крайней мере Эмми не слышит — она стоит у окна и смотрит на молнии и дождь.

Он вздрагивает, когда знакомый голос спрашивает:

— Дружбан, ты собираешься на прогулку со своим гребаным псом или нет?

— Я хотел выйти после «Новостей».

— Хочешь сказать, что прячешься в надежде, что он появится где-то в другом месте? Хочешь, чтобы я рассказал Эмми?

— Нет! Мы же договорились.

— Тогда, амиго, немедленно тащи свою задницу на дождь!

— Сейчас спущусь, — шепчет Бирнбаум, и от его покорности тот окаянный голос становится спокойнее. Сперва угостил Артура Бирнбаума кнутом, а потом — пряником.

— Артур, я же говорил тебе — мы здесь, мы следим. Если он придет, мы тебя защитим. Поверь мне, это не единственное место, где он может появиться. Ничего не случится, и ты пойдешь спать.

— Я не вижу тебя внизу.

В голосе слышится удивление.

— Ты что же, хочешь, чтобы я стоял посреди Риверсайд-драйв с табличкой на шее: «Я здесь, Уэнделл»?

Отбой.

Бирнбаум чувствует, как ноги делаются ватными, и с ним что-нибудь произойдет, если он двинется.

Когда он кладет трубку на рычаг, сзади подходит Эмми и крепко обнимает. Она так близко, что он чувствует запах ее «Афродезии», волнующий его даже спустя семнадцать лет.

— Кто же это был в такой час?

— Новый учитель математики, — лжет Бирнбаум.

Кондиционер включен, но освещение в доме неяркое, а какое-то желтоватое, в свете уличных фонарей дождь идет стеной, и струи барабанят в окна Бирнбаума.

Бирнбаум смотрит на изнемогающего пса и слышит свой голос: «О'кей, фанаты». Обрубок хвоста начинает дергаться, а правое ухо Дудлса, которое еще может двигаться, чуть приподнимается.

Надевая летний дождевик, Бирнбаум молится Богу: «Пожалуйста, помоги. Если поможешь, обещаю, что это было в последний раз».

Вууу!

Бирнбаум достает зонтик из шкафчика в прихожей, с трудом веря, что и вправду идет на улицу. Человек и пес выходят в холл и смотрят, как дуга кабеля лифта поднимается к шестнадцатому этажу, где Бирнбаум живет с детства. Он получил эту квартиру в наследство от отца. Они с собакой гуляли в Риверсайд-парке все годы — и криминальные, и спокойные. Предшественниками Дудлса были лабрадор Нутси и корки по кличке Джек Рассел.