Соседка - Си Паттисон

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать…

Я не свожу глаз со стены гостиной, считая птиц. Обои здесь такие красивые – фон у них голубой, а на нем нарисованы три огромные ветки. На ветках сидит множество разноцветных птиц: большие, маленькие, некоторые даже уже расправили крылья, как будто собираются взлететь, но мои самые любимые – это совсем крошечные с длинными острыми клювиками. Папа говорит, что они называются колибри и что они могут летать вправо, влево, вверх, вниз, задом и даже вниз головой. Как же это прикольно!

Папы сейчас дома нет, он вернется только в шесть пятнадцать. Он инженер-землеустроитель, хотя я точно и не знаю, что значит это слово. Но должно быть, это хорошая работа, потому что у него есть ужасно красивый дипломат, обтянутый коричневой кожей, который я люблю нюхать, когда вокруг никого нет, ведь он пахнет так чудесно, а внутри его полно карт, чертежей и других с виду важных бумаг.

Мама лежит на диване – днем, после того как я возвращаюсь из школы, она чаще всего ложится спать. Не понимаю, от чего она всегда такая усталая – ведь нельзя сказать, что ей приходится делать так уж много дел, после того как она оставила свою работу в банке. Ее волосы разметались по подушке, и она ужасно громко храпит – так громко, что, считая птиц, я то и дело сбиваюсь со счета. Я бы предпочла сидеть сейчас не здесь, а на втором этаже, в моей спальне, мастеря фенечки, даримые в знак дружбы, с помощью специального набора материалов, который мне подарили на Рождество. (Я уже изготовила двенадцать таких фенечек, но пока мне некому их дарить.) Но мама не разрешает мне подняться к себе в комнату – она говорит, что я должна оставаться в гостиной, чтобы она могла присматривать за мной. А может быть, наоборот, чтобы я могла присматривать за ней. Сейчас я уже не помню. Мне даже нельзя смотреть телевизор, потому что, по словам мамы, шум от него разбудит ее. Обычно я в таких случаях читаю книгу, но сейчас их запас у меня закончился. Я беру их в библиотеке и быстро-быстро глотаю. Поэтому я и считаю птиц – больше мне просто нечем заняться.

Надеюсь, мама проснется уже скоро – мне жутко хочется в туалет. Хочется уже все последние полчаса. Я смотрю на дверь, чтобы убедиться, что она точно закрыта. Если нажать на ее ручку, раздается громкий скрип, и я знаю, что, если я попытаюсь это сделать, мама наверняка проснется и МНЕ ТАК ПОПАДЕТ! Я так сильно закусываю губу, что ощущаю во рту вкус крови, и продолжаю считать.

Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Хм-м, возможно, ту большую зеленую я посчитала два раза.

Восемнадцать, девятнадцать…

Мне кажется, долго я не продержусь, хотя и стараюсь изо всех сил. Я запускаю руку под мою темно-синюю форменную юбку и прижимаю ее к месту между ног. Я так хочу писать, что мне даже больно. Я отворачиваюсь от стены и начинаю смотреть в окно, надеясь увидеть там нечто такое, что поможет мне не думать о том, что мне срочно нужно в туалет. Похоже, мне везет – из дома выходит миссис Добсон, ведя на прогулку своего палевого лабрадора. Какое-то время я за ними наблюдаю, постоянно думая при этом о том, как мне самой хотелось бы иметь собаку (иметь сестру было бы лучше, но собака – это тоже здорово). Она стала бы моим лучшим другом, и мы всюду бы ходили вместе. Ночью она спала бы в моей комнате, а по утрам запрыгивала бы ко мне на кровать, чтобы я ее приласкала. Но тут лабрадор миссис Добсон поднимает заднюю лапу рядом с деревом и пускает долгую-долгую струю. О, нет… теперь мне хочется писать еще больше! Я быстро отвожу глаза, и мой взгляд падает на мамину монстеру деликатесную, стоящую в углу. Ей подарили это растение в банке, это был прощальный дар, когда она оттуда ушла, и с тех пор оно сильно разрослось и сделалось таким большим, что в последние выходные она купила для него новый, более объемистый горшок. И тут я внезапно понимаю, что мне надо делать.

Я тихо-тихо встаю с кресла и медленно крадусь к монстере. Ковер в гостиной толстый и пушистый, так что мои кеды не производят ни звука. Дойдя до растения, я поворачиваюсь к нему задом, задираю юбку, спускаю трусики и выпячиваю попку, чтобы она оказалась за краем горшка. Когда я наконец позволяю себе облегчиться, мне становится настолько лучше, что я едва не испускаю громкий довольный вздох, но вовремя останавливаю себя. Я стараюсь писать очень медленно, чтобы моча успевала впитываться в землю и не вытекала из горшка на ковер (какое счастье, что у меня сильные бедра от занятий в гимнастическом кружке).

Я все еще продолжаю писать, когда из прихожей вдруг доносится какой-то громкий шум. Как будто снаружи кто-то просовывает что-то в прорезь для почты – то ли одну из этих бесплатных газет, то ли брошюру агентства недвижимости. Я тут же замираю и чувствую, что сердце в моей груди вращается, как заводная игрушечная мышь. Я перевожу взгляд на маму как раз в тот момент, когда ее веки резко дергаются вверх. Несколько мгновений она смотрит на меня, и ее темные глаза похожи на чернильные кляксы. Затем ее лицо искажается от ярости, когда до нее доходит, почему я стою в углу, спустив трусики и отклячив зад. Она молниеносно вскакивает с дивана и через всю комнату идет ко мне. Кажется, я знаю, что сейчас будет.

– Ах ты мерзкая сучка! – орет она. – Как ты, черт возьми, посмела?

Она хватает меня за воротник моей белой школьной блузки и тянет к себе. Мои трусики все еще спущены до лодыжек, и я едва не падаю, споткнувшись, и не ударяюсь головой об острый угол серванта. Но это меня не беспокоит, в моей голове сейчас только одна мысль: «Хоть бы она не порвала мою блузку — потому что, если она ее порвет, мне придется искать в корзине с бельем для стирки другую, грязную, чтобы пойти в ней завтра в школу, поскольку чистых блузок уже не осталось».

Мама вцепилась в мои плечи и трясет меня так сильно, что я чувствую, как внутри моего черепа ходят ходуном мозги.

– Ты ничем не лучше животного! – вопит она, комкая слова. – Я уже говорила, что тебе место в сточной канаве, и сейчас ты доказала, что я была права.

Ее рука взлетает в воздух, потом летит ко мне, и я вся сжимаюсь, когда чувствую, как она с силой бьет по задней части моего бедра. Рука у мамы большая и твердая как камень, и она бьет жуть как больно. Я знаю, что когда посмотрю на свое бедро, там будет красный след от удара, а когда проснусь завтра утром, на этом месте окажется синяк. Когда мама заканчивает трепку, я падаю на пол. Я чувствую, что плачу, потому что у меня мокрые щеки, но при этом я не издаю ни звука. Что толку, если меня все равно никто не услышит?