Ганнибал. Восхождение - Томас Харрис

– А вы знаете, какой сегодня день? – спросил Ганнибал за завтраком, подняв глаза от тарелки с овсянкой. – Сегодня – день, когда солнце приходит прямо в окно дяди Элгара.

– В какое время оно приходит? – спросил учитель Яков, будто бы сам этого не знал.

– Оно выглянет из-за башни в половине одиннадцатого.

– Это ведь было в 1941-м, – сказал учитель Яков. – Ты что же, хочешь сказать, что момент появления солнца будет тот же самый?

– Да.

– Но ведь реально год длиннее, чем триста шестьдесят пять дней.

– Но, учитель Яков, этот год – следующий после високосного. И 1941-й, когда мы в последний раз наблюдали появление в окне солнца, был тоже после високосного.

– Тогда что же, календарь так точно откорректирован, или мы живем грубыми допущениями?

В камине с треском вспыхнул терновник.

– Я думаю, это два отдельных вопроса, – сказал Ганнибал.

Учитель был доволен, но его ответом стал новый вопрос:

– А год 2000-й будет високосным?

– Нет... Ой, да, да, он будет високосным.

– Но он же делится на сто! – возразил учитель Яков.

– Но он делится еще и на четыреста! – ответил Ганнибал.

– Совершенно верно, – заметил учитель. – И это будет первым применением григорианского правила. Может быть, в тот день, пережив все грубые поправки, ты вспомнишь о нашем разговоре. В этом странном месте. – Он поднял свою чашку, словно бокал. – В будущем году – в замке Лектер!

* * *

Первым услышал этот шум Лотар, когда набирал воду; рокот двигателя на низких оборотах и треск ломающихся ветвей. Он оставил ведро у колодца и в спешке влетел в дом, не отерев ног.

Советский танк "Т-34", в зимней маскировке из снега и соломы, ломился на поляну по конской тропе. На башне русскими буквами было начертано "Отомстим за наших советских девушек!" и "Уничтожим фашистскую заразу!". За башней танка, над двигателем, примостились двое солдат в белых маскхалатах. Башня повернулась, пушка танка целила в охотничий домик. Крышка люка откинулась, и пулеметчик в белой зимней одежде с капюшоном встал за пулемет. В другом люке появился командир экипажа с мегафоном в руке. Он повторил свое обращение по-русски и по-немецки, стараясь перекричать дизельный грохот двигателя:

– Нам нужна вода, вреда мы вам не причиним, пищу не отберем, если из дома никто стрелять не станет. Если нас обстреляют, все вы будете убиты. А теперь выходите. Пулеметчик, заряжай, держи их под прицелом! Если не увидишь их лиц, когда кончу считать, стреляй.

Раздался громкий щелчок – это боец оттянул затвор пулемета.

Граф Лектер вышел из дома и встал на самом солнце очень прямо, так, чтобы были видны его руки.

– Берите воду. Вам от нас вреда не будет.

Командир танка убрал мегафон.

– Всем выйти, чтобы я всех видел!

Граф и командир танка обменялись долгими взглядами. Командир показал графу пустые ладони, граф сделал то же самое. Граф повернулся к дверям дома:

– Выходите.

Когда командир увидел все семейство, он сказал:

– Дети могут оставаться в доме, в тепле. – Потом – пулеметчику и экипажу: – Держите их под прицелом. Следите за верхними окнами. Запускайте насос. Разрешаю курить.

Пулеметчик поднял на лоб защитные очки и закурил папиросу. Он казался совсем мальчишкой, кожа вокруг глаз была светлее всего лица. Он заметил Мику, выглядывавшую из-за двери, и улыбнулся ей.

Среди канистр для горючего и воды на танке был закреплен бензиновый насос, который запускался шнуром.

Водитель танка спустил в колодец шланг с сетчатым фильтром на конце и принялся дергать за шнур. После многочисленных попыток насос наконец затарахтел, завизжал и принялся за работу.

Из-за этого шума никто не мог услышать пронзительный вой бомбардировщика "Штука" до тех пор, пока он не появился почти прямо над ними. Пулеметчик поворачивал пулемет, целясь в самолет, пытаясь поднять дуло повыше; он стрелял и стрелял, а пулеметы бомбардировщика прошивали землю вокруг. Патроны с визгом отскакивали от танка, пулеметчик был ранен, но продолжал отстреливаться здоровой рукой.

Лобовое стекло "Штуки" покрылось звездными пробоинами, защитные очки пилота были залиты кровью, и пикировщик, все еще несший на себе последнее смертоносное яйцо, задел верхушки деревьев, пропахал дорогу в сад, и тут вспыхнуло в баках горючее, а пулеметы под крыльями все стреляли, даже после удара о землю.

Ганнибал, лежа на полу в охотничьем домике и прикрывая Мику своим телом, увидел, что мама, вся в крови, упала во дворе на землю и одежда на ней горит.

– Оставайся здесь! – велел он Мике и бросился к матери, а боеприпасы в самолете уже начали рваться, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, языки пламени уже подбирались к единственной оставшейся под крылом бомбе. Пилот сидел в своей кабине мертвый, с обгоревшим до костей лицом, в пылающем шарфе и шлеме, а позади него лежал убитый стрелок.

Во дворе в живых остался один Лотар, он помахал мальчику окровавленной рукой. Тут во двор, к матери, бросилась Мика, и когда она пробегала мимо, Лотар попытался схватить ее и уложить на землю, но пулеметная очередь из горящего самолета прошила его насквозь, кровь забрызгала девочку, и она, подняв руки, закричала в пустое небо. Ганнибал, кидавший снег на пылающую одежду мамы, поднялся во весь рост, бросился к Мике посреди беспорядочной стрельбы и унес ее в дом, в подвал. Выстрелы во дворе постепенно стихали, а затем и совсем прекратились – в казенниках пулеметов расплавились патроны. Стемнело, и вновь пошел снег, шипя на горячем металле.

Тьма и снова снег. Ганнибал во дворе, посреди трупов. Он не понимал, сколько времени прошло, снег падал и падал, ложась на мамины волосы, припорошив мамины ресницы. Она была во дворе единственной, чье тело не было обожжено, не почернело. Ганнибал попытался ее потащить, но тело примерзло к земле. Мальчик прижался лицом к ее груди. Грудь замерзла, стала совсем твердой, сердце не билось. Он прикрыл ей лицо салфеткой и завалил тело снегом. У края леса двигались темные тени. Огонь его факела отражался в волчьих глазах. Ганнибал прикрикнул на них и замахнулся лопатой. Мика была полна решимости выйти во двор – к маме. Приходилось выбирать. Он отвел Мику обратно в дом, оставив мертвых на волю тьмы. Книга учителя Якова лежала рядом с его почерневшей рукой в целости и сохранности, пока какой-то волк не съел кожаный переплет и, посреди рассыпанных страниц трактата Гюйгенса "О свете", не слизал со снега мозги учителя.