Кровь тамплиеров - Вольфганг Хольбайн

В это время Стелла подошла к стене, расположенной справа от входа, и начала, словно осененная внезапной гениальной идеей, пересчитывать грубые камни.

– Девятый рыцарь попадает в седьмой камень мастера… – шептала она себе под нос.

Квентин и Давид обернулись к ней.

– Седьмой камень? – удивился монах.

– Маленькая шутка, – широко ухмыльнулась Стелла, и в ее глазах что-то весело блеснуло.

Давид тоже не удержался от улыбки. Он снова оценил, как бесконечно счастлив, потому что она находится рядом с ним. Они бродят в подземном лабиринте среди останков когда-то живших людей, они попали в тупик, а на обратном пути их давно уже поджидает дюжина гвардейцев, и тем не менее ей удается сохранять юмор и вызывать на его лице улыбку.

За это и за все остальное, что она умела и чем она была, он так ее любил.

Квентин со вздохом покачал головой, в то время как Давид вернул ему план, подошел к Стелле и обнял ее за плечи. Скорее случайно его взгляд скользнул при этом по камням, которые она пересчитывала. И тут он открыл нечто, что заставило его насторожиться.

– Это должно быть здесь, – снова сказал старик, напрасно стараясь говорить убежденным тоном. – Мы шли верной дорогой.

Давид взял у Стеллы фонарик и направил его на каменную глыбу, которая казалась более гладкой, чем остальные. Потом он различил рядом стыки, или швы, абсолютно параллельные друг другу. Все вместе эти линии немного напоминали код – генный код или штрихкод, считываемый при сканировании. Среди линий Давид обнаружил отверстие, или углубление, которое…

– Стелла, дай копье! – взволнованно прошептал он.

Стелла наморщила лоб, но не задала вопроса, только сняла со спины рюкзак, порылась и вытащила оттуда реликвию.

Давид не ошибся. Копье с точностью до миллиметра подходило к треугольному углублению, но он немного помедлил, бросив неуверенный взгляд через плечо Квентину и Стелле, прежде чем вставить реликвию в паз.

Несколько секунд ничего не происходило. Давид уже готов был с сожалением пожать плечами и вытащить копье, когда раздался тихий щелчок. Затем часть стены с неприятным, скрежещущим звуком выдвинулась вперед и влево, и из расположенного за стеной помещения, вероятно замурованного много сотен лет тому назад, в ноздри ударил теплый затхлый воздух.

У Стеллы сдавило горло, и она отпрянула, молча остановившись возле Квентина и недоверчиво глядя на раскрывшийся перед ними проход в стене. Рука Давида вдруг сильно задрожала, в то время как луч фонарика осветил две огромные колонны, стоящие по ту стороны стены и уходящие вверх чуть ли не до небес. Его сердце забилось быстро и оглушительно, в ушах словно рокотал гром. Неужели это то самое? И за огромными колоннами его действительно ожидает Гроб Иисуса? И Святой Грааль?

– Надгробный памятник Константину.

Давид не знал, что привело Квентина к этому выводу, произнесенному почтительным шепотом. Но это было не так уж важно. Все равно, какой император покоился в этой крипте[43], которая была столь длинной, что другой ее конец даже не угадывался в темноте, потому что тени, которые бесконечно долгое время оставались без движения, не дали себя прогнать слабому лучу карманного фонаря, – но Давид чувствовал: Святой Грааль здесь.

– Гроб Господень! – подтвердил эту мысль голос за его спиной.

Это был голос его матери!

Давид повернулся к ней одновременно с Квентином и Стеллой. Лукреция, улыбаясь, держа в правой руке факел, только что перешагнула порог крипты, за ней следовал мясник-убийца. Свободная рука Давида инстинктивно схватилась за меч, но прежде чем он успел вытащить оружие, Шариф подскочил к Стелле. Он грубо схватил ее за волосы и приставил лезвие кривой сабли к ее шее. Давид отдернул руку от рукоятки меча, словно она его обожгла. За одну секунду его страх и ужас сменились отчаянием и одновременно смешанным чувством стыда и ненависти к себе. Разве можно быть настолько наивным? Он поверил, что приоресса потеряла след, после того как он ночевал на озере, где произошла последняя битва и откуда он с быстротою улитки в общественном транспорте добрался до центра мировой истории? Как он мог не подумать, что Лукреция рано или поздно придет к самой простой идее – незаметно следовать за ним, после того как он, как последний идиот, возвестил о своих планах?

Он на ее месте, вероятно, действовал бы так же. Он сам сделал это для нее таким дьявольски простым. Если со Стеллой что-нибудь случится, то это будет не вина Шарифа, слепо исполнявшего все приказы Лукреции, – это будет вина Давида, его собственная вина.

– Я счастлива тебя видеть, Давид! – сказала Лукреция, нежно улыбаясь сыну, но на сей раз ему было все равно: была ли это материнская любовь или ложь.

Он ни разу не взглянул на мать, он не сводил глаз с сабли у горла Стеллы.

– Отпусти Стеллу, – с трудом выдавил он из себя. В горле у него пересохло, как после марша через пустыню, и голос приобрел хриплый оттенок. – Это должно решаться между нами.

– Если ты отдашь меч, – вмешалась его мать.

Это могло быть пустым обещанием. Лукреция не была надежной партнершей, вовсе нет. Но это был шанс для Стеллы, и Давид не мог не воспользоваться им. Он был за нее ответственен, и он любил ее! Она была всем, что он имел, кроме сумасшедшей матери и чопорного монаха, который не мог проявлять открыто свою любовь к нему. Давид расстегнул пряжку ремня и швырнул его вместе с болтающимся на нем мечом подальше от себя. Меч выскользнул из ножен и со звоном покатился по полу.

Лукреция довольно улыбнулась и подала знак Шарифу отпустить Стеллу. Араб грубо оттолкнул от себя девушку и занял позицию, откуда мог следить одновременно за нею и за священником, а также перегородить им единственно возможный путь к бегству.

Лукреция протянула руку к Давиду:

– Сын мой, ты проводишь меня к Гробу Господа?

– Вы получили наконец то, что всегда желали! – Квентин указал пальцем на вход в крипту, после чего продолжил скорее яростно, чем мужественно: – Почему бы вам не оставить Давида в покое?!

Улыбка Лукреции погасла. Ее лицо приняло выражение оскорбленной гордости, когда она повернулась к священнику.

– Кто дал тебе право обращаться ко мне, монах?! – напустилась она на Квентина. – Никогда больше не смей этого делать! – Затем она снова обратилась к Давиду и взяла его за руку. – Идем!

Давид с трудом проглотил сухой, жесткий ком, застрявший в горле, и слабо кивнул. Он достиг той точки, единственный путь от которой, казалось, вел к безропотному смирению. Он боролся, он потерял отца, он сделал все, что мог сделать, но он не пожертвует Стеллой – ни за что на свете, даже за Святой Грааль.

Вместе с матерью он вошел в крипту. Глаза Лукреции сверкали безумием, когда она передала сыну факел и кивком распорядилась, чтобы он зажег еще несколько факелов, укрепленных на колоннах. Это казалось невозможным, но Давиду с легкостью удалось исполнить ее требование. Помещение было сырое и затхлое, однако факелы горели ровно, будто только и ждали момента, когда зальют сокровища ярким мерцающим светом. Давиду все было безразлично – так же безразлично, как сокровища, как проклятый Грааль и как убеждение, что теперь он пропал, что Лукреция сейчас заберет все, к чему, будучи главой приоров, одержимая жаждой власти, она стремилась много столетий и что столь долго и успешно до этого дня защищали тамплиеры.