Невидимая девушка - Лайза Джуэлл

Дом отца Оуэна выглядит точно так же, как и дом, в котором они жили в Уинчмор-Хилле: послевоенная застройка, маленькие свинцовые окна, палисадник, веранда, через цветное стекло окошка над входной дверью проникают солнечные лучи. Раньше Оуэн никогда здесь не был. Просто писал адрес на поздравительных открытках ко дню рождения и на Рождество. Он платит таксисту и идет вверх по тропинке. Отец раньше работал на госслужбе, но сейчас он на пенсии.

Оуэн нажимает кнопку звонка, и тот блямкает. Оуэн откашливается и ждет. За матовым стеклом входной двери появляется тень. Оуэн делает глубокий вдох, надеясь, что это отец, а не его жена. Дверь открывается, и да, это отец. Оуэн видит, как отцовское лицо раскалывается на сотни осколков, видит, как удивление на нем сменяется страхом и ужасом.

– Оуэн, боже мой, что ты здесь делаешь?

Отец выглядит старше, чем Оуэн его помнит. Отец вышел на пенсию только в прошлом году, но, похоже, с тех пор постарел лет на пять. Некогда пегие, самых разных оттенков коричневого, серебристого и белого, теперь его волосы почти полностью белые.

– Меня отпустили, – говорит Оуэн.

– Полиция?

– Да. Прямо сейчас. Они меня отпустили.

– И что? Выходит, ты этого не делал?

– Нет, папа. Нет. Конечно, я этого не делал. – Оуэн заглядывает через отцовское плечо. – Мне можно войти?

Отец вздыхает.

– Честно говоря, сейчас не самое подходящее время, Оуэн.

– Папа, давай посмотрим правде в глаза: у тебя никогда не бывает подходящего времени. Никогда. Но я тебе вот что скажу: я провел почти неделю в полицейском изоляторе, меня допрашивали о преступлении, которого я не совершал. Меня хлестали по лицу на первых страницах всех газет, на меня клеветали люди, которые меня даже не знают. А теперь меня оправдали, сказали, что я свободный человек, что я не сделал ничего плохого и меня можно выпустить на свободу. Так что, возможно, для меня сейчас самое подходящее время.

Отец слегка опускает голову. А когда поднимает ее снова, его глаза слезятся.

– Тогда заходи, – говорит он. – Но у меня мало времени. Мне правда очень жаль.

В доме тепло. Каждая стена окрашена в свой цвет. На стенах неоновые таблички: «К ДЖИНЕ СЮДА», «ЛЮБОВЬ», «НАШ ДОМ». Радуга. Единорог, вставая на дыбы, меняет цвет.

– Джина любит все яркое, – говорит отец, ведя Оуэна в гостиную. Здесь небольшое эркерное окно, ставни, розовые бархатные диваны, заваленные вышитыми подушками – в основном на них животные из джунглей, – и снова таблички. – Садись, – говорит отец. – Пожалуйста.

Он не предлагает Оуэну выпить. Но Оуэну без разницы.

– Папа, – говорит он. – Я много думал, пока сидел взаперти. О том, как я попал в такое положение. Как я стал таким, какой я есть. Ну, ты понимаешь?

Отец пожимает плечами. На нем серый джемпер и темно-синие брюки, и со своими седыми волосами он выглядит незакрашенным пятном посреди ярких красок комнаты.

– Ты знаешь, о чем я говорю, папа. Ты знаешь, что со мной всегда было что-то не так. С самого детства. Но я больше не маленький мальчик. Я мужчина. Мне тридцать три года. Почти тридцать четыре. Худшее, что могло случиться с невиновным человеком, случилось со мной из-за того, что я такой. И ты бросил меня. Ты позволил мне уйти от тебя той ночью. Ты не остановил меня, восемнадцатилетнего парня, который только что похоронил мать, ты дал мне уйти. Почему ты дал мне уйти?

Отец слегка ерзает на розовом бархате дивана.

– Мне казалось, так будет лучше. Сам понимаешь. Та квартира была слишком мала для всех нас. У нас был маленький ребенок. Ты бы чувствовал себя неуютно…

– Я чувствовал себя неуютно, потому что знал, что мне здесь не рады. Совершенно не рады.

– Что ж, возможно, в этом есть доля правды. Но с моей стороны не было ничего личного. Просто ситуация, в которой оказались все мы. И когда Тесси сказала, что возьмет тебя…

– Но ты ведь знаешь, какая Тесси, пап. Ты знаешь, что я ей никогда не нравился. Она не пускает меня в свою гостиную. Ты это знал? Мне нельзя переступать порог ее гостиной. А я ее племянник. Почему? Почему я тебе не нужен?

– Я сказал тебе, Оуэн. Ничего личного.

– Нет, папа, нет, с точностью до наоборот. Все было личным. Все. Все, что происходило со мной, было личным. Потому что я не нравлюсь людям.