Электрические тела - Колин Харрисон

– Может, Вальдхаузен и его люди тоже видят в Президенте препятствие. И они знают, что, имея дело только с нами – с Моррисоном и остальными, – они укрепляют нашу позицию на случай конфликта с советом.

– Или он может просто надеяться, что мы все решим сами и ему не придется с этим связываться.

– Или может, он ни черта не разбирается в ситуации на тридцать девятом этаже.

– Как такое может быть? – спросила Саманта.

– Моррисон сказал нам, что заранее изложил Вальдхаузену всю правду о создавшейся ситуации, но не исключено, что он охарактеризовал неправильно или ее, или себя. Представил все так, будто самый главный – это он сам. Это можно было сделать очень тонко.

– Вальдхаузен на такое не попадется.

– Да?

– Да. То есть мы с ним очень много говорили о самых разных вещах... О том, как он смотрит на американскую культуру, о том, какие сейчас в Германии дети, о его жене, – призналась Саманта, разглядывая ногти. – Ульна то, Ульна это.

Я вспомнил, что в факсе имя у жены было другим: Гретхен.

– Ее так зовут?

– Да. И он все рассказывал, как она им пренебрегает, не убирается дома, и все такое.

– Он похож на человека, у которого есть любовница?

– Я его об этом спросила, а он сказал – нет, он слишком переживает из-за жены. Мы о многом разговаривали. Он сказал, что потрясен нашими проблемами с бездомными. Он сказал, что зашел в Центральный парк и увидел, как какой-то мужчина жарит дохлого голубя. Что еще... Его впечатлил Моррисон, – по его словам, он сейчас на самом пике своей карьеры... Все в таком роде. Мы просто разговаривали.

Это был один из немногих моментов, когда мне было известно больше, чем Саманте, и я намеревался промолчать, тем самым сохранив свое преимущество. Если предположить, что факс, адресованный любовнице, подлинный, то Вальдхаузен лжет Саманте, создает вымышленные картины, чтобы добиться ее доверия. Его письмо жене, в котором стояло совсем другое имя, выглядело настоящим. Что до любовницы, то такая ложь была логичной: с какой стати ему рассказывать об этом Саманте? Он каким-то образом обрабатывает Саманту, а она об этом не догадывается. Зачем? Я не мог понять причины, я мог только тупо смотреть на Саманту, изумляясь тому, как она собой довольна. Я знал, что последует за этим.

– А потом ты, конечно, его соблазнила.

Саманта наклонила голову и приоткрыла свои широкие красивые губы:

– Ну конечно!

– Счастливчик, – сказал я.

Она положила ногу на ногу:

– Другим тоже посчастливилось, разве нет?

– Ах, Саманта...

– Да? – поддразнила она меня. – В чем дело?

Я сел в кресло напротив нее:

– Мне это все еще странно, даже спустя столько времени.

– Ты просто сентиментальничаешь, – отозвалась она серьезно. – Ты человек чувствительный, Джек. В тебе достаточно безжалостности, но в конечном итоге сентиментальность сильнее. – Она посмотрела на меня, скосив к переносице второй глаз. – Я в этом уверена.

– Возможно.

Она покачала головой:

– Нет, точно.

Свет падал из окон позади нее.

– Я видела надпись у здания, – сказала она.

Я протяжно выдохнул:

– Я это подозревал.

– Это насчет той женщины с маленькой девочкой, которых я видела наверху пару недель назад?

– Да.

– Она была очень... очень эффектная.

– Когда ты ее видела, она была в плохом состоянии.

– Да, но лицо у нее довольно необычное. Такое выразительное. По-моему, мужчина может один раз увидеть это лицо – и уже никогда не забыть.

Я кивнул:

– Именно так и было, Саманта. Я не могу это даже объяснить.

– И малышка тоже? Это тоже имеет значение?

Я кивнул:

– И малышка тоже.

Саманта покачала головой и опустила глаза:

– Мне всегда было жаль, что с Лиз случилось такое, Джек. С годами у людей возникает единственное желание, чтобы жизнь была нормальной, стабильной. – Она снова посмотрела на меня. – Я всегда страшно переживала из-за того, что случилось... Ты это знаешь.

Мы несколько секунд молчали.

– Я не могу допустить, чтобы кто-то узнал об этой надписи, Саманта. Особенно Моррисон, особенно сейчас.

– Да. – Она посмотрела на меня, и ее лицо было мягче. – Он по-настоящему разозлился бы. Я обнаружила эти буквы сегодня утром, Джек. Примерно в пять тридцать, когда пришла.

– Так это ты позвонила Фицпатрику, парню из технической службы?

– Я велела ему немедленно ее убрать.

– Господи! Спасибо.

Мы сидели у нее в кабинете – мужчина и женщина в деловых костюмах.

– Эй, Джек, это же я, так?

Я ей улыбнулся. А потом мы услышали в коридоре шум, и очарование момента исчезло.

– Пока.

Я встал, чтобы выйти из кабинета Саманты:

– Пока.

Я ушел к себе в кабинет с чувством облегчения. Со времени нашей короткой связи прошло много лет. Тогда у власти еще был Рейган. Ни я, ни Саманта не заблуждались относительно случившегося: мы оба просто удовлетворяли свое любопытство. Я только пришел в Корпорацию, мы с Самантой были начинающими администраторами и вместе карабкались по карьерной лестнице. Мой брак с Лиз тоже был в полном порядке – по-настоящему. Мы были счастливы. Я изменил ей только из-за того, что мне представился удобный случай. Мы с Самантой были в деловой поездке в Лос-Анджелесе и разговорились в баре отеля. Я мгновенно понял, что должно произойти. И через несколько дней, когда Лиз задерживалась на работе, я выпил и поехал на такси к Саманте домой. Тогда она еще жила в убогой квартирке с двумя спальнями в Вест-Сайде, которую снимала на пару с блестящей пианисткой-японкой, чью спальню почти целиком занимал концертный рояль фирмы «Стейнвей». Эта женщина каждую ночь спала под роялем, словно под защитой громадного трехногого зверя с блестящей черной шкурой. (Возможно, над этим роялем потрудился отец Долорес.) По-моему, мы с Самантой переспали друг с другом по-родственному, чтобы снять это с повестки дня и обеспечить некую верность друг другу. Всего один раз. «Мы сейчас это сделали, и это было здорово, но ты останешься с Лиз, а я продолжу поиски», – сообщила мне Саманта в постели. Пока она принимала душ, я осматривал ее жилье и на кухне обнаружил прикрепленный к холодильнику листок, озаглавленный: «Цели этой недели».

Целями на ту неделю были: 1) Освоить программу Д-базы. 2) Окончательно отучиться кусать ногти. Саманте тогда было всего двадцать семь, она была добрее и сочнее. Кожа у нее была невероятно гладкой, еще девичьей. По-моему, в тот момент она только начала осознавать и осваивать все возможные взаимодействия между работой и сексом. Женщины так делают, как бы они ни возмущались, когда мужчина навязывает отношения женщине, занимающей более низкое служебное положение. Позже Саманта станет жестче и изысканнее. Она начнет зарабатывать большие деньги, и месяц за месяцем к ней домой будут тянуться мужчины, скрашивая ее одиночество.