Последние Девушки - Райли Сейгер

Мне вспоминается, как она смотрела на меня, когда я много лет назад разгромила кухню. От боли у нее потемнели глаза. В зрачках плескался невыразимый страх. О Господи, как же мне хотелось навсегда забыть этот взгляд – точно так же, как я забыла тот час в «Сосновом коттедже». Навсегда стереть из памяти. Закрасить такой черной краской, чтобы никогда его больше не видеть.

– Почему ты мне об этом ничего не сказала?

– Я пыталась, – говорит она, слишком усердствуя в порыве притворного возмущения, – звонила тебе два дня подряд. Ты не перезвонила.

– Мама, ты говорила с Лайзой две недели назад! – восклицаю я. – И сразу после этого должна была позвонить мне.

– Я хотела защитить тебя. Как мать, это мой долг.

– От таких вещей меня защищать не стоит.

– Я всего лишь хочу, чтобы ты была счастливой, – продолжает мама, – больше ничего. Счастливой, довольной, нормальной.

В последних словах сосредоточены все ее надежды и все мои поражения. Произнести их – все равно что швырнуть во время разговора гранату. С той лишь разницей, что взрывается не она, а я.

– Мама, я не нормальная! – кричу я, и мои фразы ударяются о лобовое стекло и отскакивают обратно. – После того, что со мной случилось, у меня нет никаких шансов быть нормальной!

– Что ты такое говоришь! – восклицает она. – Да, у тебя была проблема, но мы обо всем позаботились, и сейчас все в порядке.

Уголки глаз обжигает слезами. Я изо всех сил пытаюсь их сдержать, но они все равно катятся по щекам, когда я говорю:

– У меня абсолютно ничего не в порядке.

Мама смягчает тон. В ее голосе появляется нечто, чего я уже не слышала много лет – озабоченность.

– Куинси, почему ты мне никогда об этом не говорила?

– А я и не должна была ничего говорить, – отвечаю я, – ты сама должна была увидеть, что со мной что-то не так.

– Но внешне казалось, что у тебя все хорошо.

– К этому, мама, меня вынудила ты. Таблетками и явным нежеланием обсуждать мои проблемы. Это ты во всем виновата, и теперь я…

И что же я теперь?

Очевидно, в полной заднице.

Я могу перечислить маме все аспекты жизни, в которых не могу чувствовать себя полноценным человеком. Мне грозят неприятности с полицией. Вполне возможно, что я прячу убийцу Лайзы в квартире, которую могу себе позволить только потому, что моих друзей прирезали. Я пристрастилась к «Ксанаксу» и вину. Притворяюсь, что никакой депрессии у меня нет. Что я не злюсь. А еще я одинока. Даже когда рядом Джефф, иногда я чувствую себя невыносимо одинокой.

Но хуже всего, что я никогда не поняла бы этого без Сэм. Она, конечно, меня раскачала. Все эти проверки, провокации и подстрекательства, преследующие цель что-нибудь обо мне разузнать, выудить пусть даже крохотные подробности того, что я с таким удовольствием забыла.

Теперь все рушится на меня. Я чувствую себя как забиваемый молотком гвоздь – хрупкий, вибрирующий, все глубже вонзающийся непонятно во что, откуда нет выхода.

– Мама, а какой у Лайзы был голос?

– Что ты имеешь в виду? Обычный голос.

– Мне нужно описание, – говорю я. – Хрипло? Резко?

– Я ничего такого не заметила.

Охватившее маму замешательство очевидно. Я представляю, как она озадаченно смотрит на телефон.

– В отличие от тебя, я раньше с Лайзой не общалась и поэтому не знаю, какой у нее должен быть голос.

– Мама, пожалуйста, попытайся вспомнить хоть что-нибудь.

Она в последний раз погружается в глубокое молчание. Я с силой сжимаю в руках руль, надеясь, что она вспомнит. И хотя в прошлом Шейла Карпентер подводила меня множество раз, сегодня она оправдывает возложенные на нее надежды.

– Она часто умолкала, – говорит она, не замечая скрытой в этой фразе иронии. – Мы говорили, потом была пауза. И каждый раз она вздыхала.

– Вздыхала?

– Да, только очень тихо.

Я узнала, что нужно. Этим сказано все.

– Ну все, мама, мне пора.

– С тобой все будет в порядке? – спрашивает она. – Пообещай мне, что будешь себя беречь.

– Да, все будет хорошо, обещаю тебе.

– Не знаю, что там у тебя происходит, но, надеюсь, я тебе помогла.

– Да, мама, – отвечаю я, – спасибо. Ты действительно помогла, причем даже не догадываешься как.

Потому что теперь я знаю: паузы, которые слышала мама, не имели никакого отношения к вздохам. Это был звук сигаретных затяжек.

А это означает, что она говорила не с Лайзой.

Она говорила с Сэм.

Любопытная и пытливая Сэм. Которая знает намного больше, чем показывает. Она все знала все это время. Вот почему она так заявилась. Не чтобы поговорить со мной, а исключительно ради денег.

Она пытается выяснить о «Сосновом коттедже» любые подробности.

И о том, что я там делала.

Нажав на кнопку отбоя, я опускаю окно и подставляю лицо острому воздуху Среднего Запада, рвущемуся мне навстречу. Нога давит на педаль газа, руки все сильнее стискивают руль. Стрелка спидометра ползет вправо, преодолевая отметку в семьдесят, затем в семьдесят пять миль и заигрывает с восемьюдесятью.

Но с какой бы скоростью я ни ехала, это не помогает. Я по-прежнему чувствую себя как муха, барахтающаяся в сплетенной Сэм паутине. И понимаю, что вырваться из нее можно только двумя способами – либо сражаться, либо бежать.

Я знаю, что лучше.

Вернувшись в отель, я звоню в авиакомпанию и бронирую билет на другой рейс. В восемь часов вечера из Чикаго в Нью-Йорк вылетает самолет, и мне нужно быть на его борту.

Джефф, вполне естественно, не понимает, почему мне так неожиданно приспичило вернуться в Нью-Йорк. Пока я заталкиваю в чемодан одежду, он засыпает меня вопросами. На каждый из них я отвечаю дважды: первый раз лгу вслух, второй говорю правду, но уже про себя.

– Это как-то связано с Сэм?

– Нет.

Еще как связано!

– Куинси, что-то случилось?

– Пока нет.

Да, она совершила ужасный поступок. Как и я.

– И все равно, я не понимаю, почему тебе надо так срочно уезжать. Почему именно сейчас?

– Потому что мне нужно как можно скорее вернуться назад.

Потому что Сэм многое обо мне знает. Нечто ужасное. И нечто такое же ужасное о ней знаю я. Теперь мне надо раз и навсегда вышвырнуть ее из моей жизни.

– Если это как-то поможет, я могу поехать с тобой.

– Очень любезно с твоей стороны, но не стоит. У тебя работа, тебе нельзя ее бросать.