Клетка из слов - Катриона Уорд

Ты не можешь касаться, слышать или чувствовать их. Галлюцинации Шарля Бонне. Но, конечно, даже врачи иногда ошибаются.

Меня заметает что-то белое. Пепел моей жизни. Нет, снег. Идет снег. Я чувствую, как кто-то трясет меня, и уже готов закричать. Теперь Ребекка может меня касаться?

– Эй, – говорит голос Харпер. – Пойдем внутрь.

Даже если она убийца, я ужасно рад видеть живого человека. Я льну к Харпер, пока мы идем в дом.

– Я понимаю, что все это прозвучит безумно, – начинаю я. У меня в руках дымится кружка кофе.

Я прав, так и выходит. Харпер смотрит на меня тем же взглядом, которым я смеряю студентов-двоечников, когда они нелепо врут, чтобы получить отсрочку по сдаче курсовой. В нем видна жалость.

– Ты говоришь, что тебя преследуют персонажи из книги.

– Из книги Ская! – с отчаянием подтверждаю я. – И, кстати, не только она. Смотри. – Я подхожу к ящику с приборами. Я начал собирать записки, которые нахожу по всему дому. Я стал вздрагивать при виде этого ядовитого зеленого цвета. – Посмотри. Это его почерк! Они повсюду! Я получаю записки от мертвого человека! Ты можешь это объяснить?

– Они не выглядят особо угрожающими, – замечает она. – Приятного чтения?

– Они злые, – возражаю я. – Вот какие они.

– Ты слишком напряжен. Не думаю, что сидеть здесь в одиночестве – удачная идея.

– Я ничего не придумываю, – шепчу я, снова чуть не плача. – Смотри, – я задираю футболку. Синяк в форме буквы «С» болит сильнее прежнего. – Синяк не бледнеет: он приобрел этот ужасный зеленый цвет, и теперь с ним ничего не происходит.

– Это синяк, Уайлдер.

– Но какой формы! Это же «С»! – Я протягиваю ей записку. У меня трясутся руки. – Форма точно такая же. Это его почерк. Его подпись. Он здесь. Он подписал меня.

Очень тихо Харпер спрашивает:

– На днях ты кидался довольно-таки дикими обвинениями, Уайлдер. С тобой все в порядке?

– Я не знаю. Мне мерещится всякое. Или нет. Я не знаю!

– Раньше это называли нервным срывом. Мне это нравится больше, чем всякие новомодные медицинские словечки. Потому что действительно похоже, правда? Как будто ты срываешься с цепи.

Я не могу поверить, что Харпер права. Потому что, если она права, значит, я по-настоящему слетел с катушек.

– А записки?

– Может, ты сам написал их и забыл. Может, взял с собой старые записки и вытеснил это воспоминание. Может, кто-то над тобой издевается. Я не знаю, но я логически мыслящая женщина и верю, что всему существует логическое объяснение.

– Всему? Даже тому, что твои волосы снова стали рыжими?

– Ты увидел девушку с рыжими волосами, – мягко замечает она. – А остальное додумал. Мы видим то, что хотим видеть, Уайлдер. – Она целует меня в щеку. – Позвони мне, если что-нибудь понадобится, хорошо?

Я провожаю ее до двери. Снег падает на рыже-седые волосы Харпер, кружится вокруг ее лица, и я думаю: какая же она все-таки красивая. Ее волосы подхватывает ветер. В эту секунду они становятся похожи на красное платье, парящее в воде, и я готов закричать.

Я с остервенением шагаю по саду, пока мне в лицо бьет поднявшийся ветер, а ледяной мелкий дождь затуманивает зрение. Вдалеке клубятся облака.

– Давай же, покажи, что можешь, – ору я на небо. Я не перестаю кричать, пока горло не высыхает от злого предгрозового воздуха.

На глади бухты мирно пасутся олени. У них ярко-красные глаза. Небо изрезано жирными полосами цвета индиго.

И я вынужден спросить себя: Харпер вообще была здесь?

Уайлдер, день двенадцатый

Скандар застыл от ужаса, когда наклонился поднять предмет на половике. Это был старый полароид со спящим ребенком. Скандар потянулся к маленькому себе с трогательно прижатым к щеке крошечным кулачком.

Только один человек мог сунуть это в прорезь для почты. Человек, которому он отдал этот снимок много лет назад.

– Уайли, – прошептал он.

А потом почувствовал дыхание у себя на шее.

Моя голова, лежащая на холодном металле, слабо пульсирует. Я чувствую, как по мне блуждает холодный взгляд Ребекки, и задерживаю дыхание. Но сегодня у нее другие занятия, потому что она уходит. Я чувствую, как она растворяется, уплывает куда-то в другое место.

Очень холодно. У меня буквально стучат зубы. Свет серый и сумрачный, небо затянуто облаками. Бухта внизу – цвета холодной стали. Солнце опускается. Или, может, поднимается?

Я присаживаюсь, и клавиши печатной машинки радостно подпрыгивают. От них у меня на щеке остаются отпечатки: ровные ряды красных квадратных отметин. Как будто теперь я готов, чтобы на меня легли чьи-то пальцы. Я дрожащими руками расправляю страницы.

Я не помню, как это писал. Кажется, магия сама проложила себе путь в книгу. Или, может, с магии все началось, и это самая худшая вероятность из возможных. Меня не преследуют призраки из книги. Я в книге.

«Можно запереть в книге человека и его душу: сделать тюрьму из слов. Клетку». Скай сказал это когда-то давным-давно. Это прозвучало нелепо, претенциозно. Но что, если он нашел способ сделать это?

Слышу тихий звук у кухонной двери, и мое сердце замирает. Но это просто почта.

Когда я вижу то, что упало на половик, буквально каменею: мое тело превращается в ледяную скалу. Не думаю, что это письма.

Я подхожу ближе, хотя мне этого совсем не хочется. Но я вынужден, потому что таков сюжет, верно? Я обязан делать то, что хочет автор, и никакой писатель не захочет, чтобы сейчас я отвернулся и никогда больше не смотрел на этот кошмар.

Моя голова мирно покоится на подушке, рука подоткнута под щеку, но мое лицо бледное, как в мертвенном свете вспышки. Это ужасно.

У меня дрожат пальцы, когда