Сыч - птица ночная - Лев Пучков

В общем, не нужен был в Литовской начальник штаба. Пообщался я с мужиками, проехал несколько раз с патрульными группами по ближним маршрутам и убедился, что все в казачьем хозяйстве справно и гармонично. Местность казачки знали на ощупь, с закрытыми глазами могли гулять тут в любое время суток, и появление ворога всегда обнаруживали своевременно. Где положено, стояли нехитрые МВЗ из ржавых авиабомб и эргэдэшных растяжек. Стрелять и нести службу казаки умели в полном объеме, а проводить красивые спецоперации в ближайшей пятилетке не собирались. Не было сил и средств, подходящих для таких пакостей, а самое главное — незачем им это было вообще. Таким образом, следовало с горечью признать, что надобность в специалисте по локальным войнам моей квалификации в этом забытом богом и правительством РФ местечке явно не ощущалась. Разве что научиться с лошадью обращаться, да ездить через трое на четвертые сутки в конный разъезд — и то вторым номером у сельского киллера Петро. Первым не пустят, я местность хуже знаю…

От нечего делать принялся за старое: стал собирать информацию в надежде выйти на след своей безвременно канувшей в небытие команды. А как в станице собирать информацию? Справочного бюро нет, все друг друга знают, каждая более-менее приличная тайна — секрет полишинеля. Стал ходить по дворам с бутылкой и общаться с казаками: вот, мол, рядышком вы тут, брод на чеченскую сторону и все такое прочее… а не падал ли кто к вам в Терек год назад? Не отлавливали кого опосля? А ежели отлавливали — куда дели?

Казаки водку пили охотно, на вопросы отвечали скупо, косились с усмешкой, как на ненормального. В ходе социологического опроса, кстати, напоролся в разных местах на родственников Поликарпыча, у которых мимоходом выведал про Балерину судьбу. Получилось ненароком, самопроизвольно, в ходе незатейливой беседы:

— …Да, нонче голодно, работы нету, крах короче…

— А вот кто с машиной — тем полегче… — Это я подольстился — у моих опрашиваемых как раз «уазик» имелся, старинный ржавый драндулет, еле передвигающийся на лысых покрышках. — Привезти там чего да прокатиться куда…

— Да какой там полегше! Вот двоюродный брат у меня в Стародубовске. У сына тож машина — «Нива». Старая, правда. Так ведь без дела сидит парень, мается. Никак не найдет себе работу. У родителей маленькое хозяйство — вот и живут этим. А сын-то этот — Валерка — с какими-то там каличными связался, хотел деньгу подзаработать — так ведь что? Откуда-то у него автомат появился, у полудурка! Ну и забрали в органы. Сейчас, правда, отпустили — видимо, родители все, что было последнее, отдали. И опять сидит на шее у родителей, да мы помогаем, чем можем…

Ага, вот так, значит. Злые люди Валеру отпустили. Несмотря на то что обнаружили автомат, который «каличные» дали. А это, между прочим, сразу срок — без разговоров. Но — отпустили. Живет себе помаленьку, не тужит. Вывод? Сдал, значит, меня с потрохами — все, что знал, и более того. Иначе бы ни за что не отпустили. И наверняка до сих пор пристава в тети Машиной усадьбе торчит — на случай моего внезапного захождения в гости. Ну, я его не осуждаю. Я нечто подобное предполагал. Раз обстоятельства так сложились, что делать? Ничего такого сверхсекретного он про меня не знает, а те, что сидят в засаде подле усадьбы тети Маши, меня хотят поиметь вовсе не за расстрел ахсалтаковского каравана в Сухой Балке. Спасибо уже и за то, что парень не пострадал особо — хороший человек, пригодится еще…

Обостренной предрасположенностью к заговорщицкой деятельности литовские станичники явно не страдали. Как раз в тот период, когда я развлекался «поквартирным» опросом, атаман отсутствовал — выехал на несколько суток по делам в город. Как только вождь возвернулся в родные пенаты, станичники немедля сдали меня с потрохами.

— Ты чего, нах, народ баламутишь? — озабоченно поинтересовался батько, истребовав меня к себе для срочной беседы. — Чего выспрашиваешь, нах, в душу людям лезешь?

— А что — нельзя? — наивно удивился я. — Почему? Я, например, не вижу ничего предосудительного в том, чтобы пообщаться с казаками, поспрашивать у них…

— А не надо, нах, спрашивать! — отрубил атаман, негодующе сверкнув глазами. — Я есть, нах, — для чего сижу здесь? Подойди и спроси. Я тебе все скажу, что надо. Не баламуть! А то станичники и так уже промеж себя болтают: примак-то батькин того, нах… Не просто так свалился откуда-то. Хитро вые…ный, короче. Тебе оно надо?

— Все понял, перехожу на прием, — не стал конфликтовать я. — Однако, скажу тебе, и дремучие здесь люди! И никто, между прочим, ни словом не обмолвился о том, что меня интересует. Хотя наверняка все знают — рядом вы тут, не могло это просто так, незамеченным проскочить мимо ваших востроглазых дозорных.

— «Дремучие»! — передразнил атаман. — Просто мы умеем язык держать за зубами, нах. А балаболов не любим. Я тебе говорил, нах, — у нас свои законы. Ты мне скажи, нах, чего ты меня об этих прыгунах не спросил?

— Понятия не имею! — виновато пожал я плечами — действительно, сколько здесь уже живу, мог бы вывести железное правило: миром правит атаман, если он не пожелает дать информацию, никто и рта не разинет, чтобы поведать о каких-то там прыгунах… Так-так. Стоп. О прыгунах?

— Так, значит, было? — обрадовался я. — В курсе, значит? Видели, значит?

— Ну чего ты, нах, обрадовался? — скучным голосом возразил атаман. — Чего видели-то? Видели, нах, как машина импортная в Терек нае…нулась с чеченского берега. От брода саженях в ста ниже по течению.

— Сажень — это сколько? — озадаченно нахмурился я. — Ты лучше оперируй единицами метрической системы, а то я не особенно…

— Чему вас в школах учат? — удивленно вскинул бровь атаман, разводя руки в стороны. — Сажень — во. Чуток поболе двух метров. Дальше слушай, нах. Аккурат за излучиной машина нае…нулась — там с наших кустов воду не видать. Ну, пока дозор на бугорок выполз — там же, нах, с той стороны с минометов долбили, они ж не торопились шибко! — так вот, нах, пока дозор на бугорок выполз, утащило машину вниз. Ты ж знаешь, какое там течение. Но факт — мырнула машина та сильно, чеченский берег в том месте дюже высок да обрывист — знаешь. До спуска она не доехала, нах, а то б перекувыркнулась, да на броду растопырилась бы, нах. Тогда б мы ее, понятно дело, достали б. А так…

— И все? — тихо выдохнул я, пристально вглядываясь в атамановы серые очи, такие же загадочные и непроходимые, как глаза моей любушки Татьяны. — Больше ничего не видели?

— Так далеко ж, нах, — атаман неопределенно пожал плечами и, после некоторой паузы, как нечто совсем незначительное, обронил:

— Ну, пошли двое с дозора по-над берегом — посмотреть. С полверсты ниже брода чечены спускались с обрыва, выловили кого-то и потащили к себе наверх. Одного. Машины не было — то ли утопла, то ли унесло дале.

— А-ха… — я отчего-то поперхнулся и закашлялся. Атаман дружелюбно шарахнул меня широченной ладонью меж лопаток — искры из глаз сыпанули богатым снопом. — Тьфу, черт! А… А ты, случаем, не интересовался, как чечены тащили того, которого выловили? Волоком за ноги или на руках несли?