Звезда Cтриндберга - Ян Валентин

В те короткие мгновения, когда ей удавалось вынырнуть из тумана наркотического сна, она слышала стоны и крики о помощи. Но только слева – правая половина ее лица была парализована и ничего не чувствовала. И она вновь проваливалась в небытие – в надежде, что никогда больше не проснется.

Боль была такая, словно барабанную перепонку резали тупыми ножницами. Она попыталась кулаком прижать к уху толстую повязку, но это не помогло.

После того как сестры разбудили ее, она, свернувшись в клубок и судорожно изогнувшись, так и лежала в головном конце бутылочно-зеленой койки – любое изменение положения тела причиняло нестерпимую боль. Краем глаза она видела, как по коридору быстро провозят каталки. Но больных с самыми тяжелыми ожогами после взрыва в северной башне Вевельсбургской крепости здесь не было – их уже перевели в реанимацию.

Уже несколько часов подряд она слышала голос Эберляйна. Она пыталась не слушать, но он говорил и говорил, тщетно пытаясь внести хоть какой-то порядок в наступивший хаос.

Добрая половина его телефонных разговоров была посвящена попыткам понять, что же именно взорвалось в крипте. К тому же он пытался хоть как-то образумить журналистов, которые уже были неуправляемы.

Дюжина известных представителей крупного немецкого бизнеса, совершающих нацистские ритуалы в Schloss Wewelsburg, – уже одно это было из ряда вон выходящей сенсацией. Но дюжина взорванных бизнесменов – это уже новость мирового масштаба. Вся Германия, казалось, была на ногах, несмотря на раннее утро. По телевидению передавали прямые репортажи, постоянно пополняемые свежими новостями из больницы Святого Йозефа в Падерборнском районе Вестфалии.

Все попытки Эберляйна принять во внимание угрозу терроризма, призвать средства массовой информации к лояльности и ответственности только подливали масла в огонь. С каждым новым выпуском новостей версии мощного взрыва в северной башне становились все более дикими.

Но у Елены не было сил размышлять, как же получилось, что крипта северной башни практически перестала существовать. Она думала о другом – не был ли этот взрыв очистительной грозой для ее души.

Словно безвольная кукла, она подчинялась малейшим приказам Фатера. Этот нож… и она знала, что они собирались сделать с Доном Тительманом и женщиной-адвокатом после окончания церемонии.

Взрыв решил все проблемы. Елену тревожило только то, что тело ее продолжало упорно сопротивляться смерти.

Через равномерные промежутки обожженную кожу снимали, и тогда слышались многоголосые душераздирающие стоны. Она услышала разговор врачей – оказывается, держать ожоговую рану открытой очень важно для предстоящей пластической хирургии.

Эберляйн теперь говорил о чем-то с главным врачом – Елена узнала его характерный гнусавый голос. Постепенно до нее дошло, что речь идет о Фатере. Но она и так знала, что с ним.

Старик лежал в реанимации с тяжелыми ожогами, обвешанный шлангами, катетерами и канюлями. От шока сердце его остановилось. Он и умер бы, если бы кому-то не пришла в голову дурацкая идея начать массаж сердца. Но если они захотят, чтобы она, его дочь, навестила отца, им придется волочь ее туда силой.

Боль в слуховом проходе опять стала невыносимой. Она чуть не закричала. Но тут же ей пришла в голову мысль – может быть, это как раз то, что нужно. Может быть, произойдет короткое замыкание и тупые ножницы боли положат конец ее жизни.

Она подняла руку к капельнице и подкрутила колесико регулятора. Посмотрела, как капли раствора морфина превратились в тоненькую струйку, и откинула голову на подушку. Она мечтала об этой волне забытья, которая омоет ее душу и унесет прочь – навсегда.