Вне подозрений - Сабин Дюран

Встаю. Филипп бросает на сковороду масло, ждет, пока оно расплавится, поджаривает лук, вбивает яйца. Я тем временем достаю из холодильника хлеб, отрезаю пару кусочков на тосты. Отыскиваю капсулы «Неспрессо», наливаю в кофеварку воду, отчищаю вспениватель молока от нагара. И напряженно думаю. Но мысли разбегаются во все стороны, скачут, вертятся волчком…

На столе оживает мой телефон, звонит, вибрирует.

– Не отвечай, – просит Филипп. – Перезвонишь потом. Смотри-ка!

Он демонстрирует мне свои ладони, потом – пустые карманы моего халата:

– Долой мобильники! Я уже начал.

– Ты что, и правда оставил «Блэкберри» в спальне?

– Ну, не совсем в спальне. В холле. В пределах слышимости. Но, как видишь, в руках его не держу и к груди судорожно не прижимаю. Будем двигаться вперед маленькими шажочками, солнышко, ма-лю-сень-ки-ми…

Передо мной прежний умеющий подтрунивать над собой Филипп.

– Договорились.

Я принимаюсь за яичницу, стараясь ничем себя не выдать. Вилка царапает фарфор. Рассказываю про Милли и Робин, про то, что через пару часов они к нам приедут. Не свожу с него глаз. Поднимал ли он трубку наверху? Знает уже об их приезде? Если и так, ему прекрасно удается это скрыть. Кажется, он рад – лицо оживает, расплывается в улыбке. Милли… Воздушные шарики… Подаренный на день рождения игрушечный морской конек, увеличивающийся в размерах в десять раз, если его опустить в воду…

– Девочка моя, – шепчет он.

– Скажи, прошлым летом сюда на собеседование приходила Аня Дудек? – вдруг выпаливаю я. – Убитая девушка. Ты уверен, что не запамятовал о такой мелочи, как ее приход сюда?… Случайно…

– Нет. Не приходила, конечно! С чего ты взяла?

– Да так. Милли сказала…

Он бы не забыл! Не мог забыть, как варил кофе, как она делала – но не сделала – «колесо»…

Оставленный в холле «Блэкберри» издает веселый писк. Филипп, склонив голову, вопросительно смотрит на меня. Рот у него подергивается. Я киваю, якобы с неохотой:

– Иди. Сам знаешь, что ты этого хочешь.

Он относит свою тарелку в раковину – бульк! ныряет она в воду, – потуже затягивает пояс на халате и исчезает.

– Клайв!

Его голос приближается к кухне.

– Ну да, ну да… Хорошо. Да. – Филипп вновь появляется на пороге. – Давай. Рассказывай.

Я заворачиваю хлеб в упаковку и возвращаю его в холодильник, сдвинув в сторону замороженный горошек. Всовываю руки в Мартины резиновые перчатки («атласное прикосновение!»), мóю сковороду.

Филипп ловит мой взгляд, шепчет одними губами: «Двадцать минут!» Я киваю.

– Кому еще ты должен это показать?

Он выходит из кухни, но вниз не идет. До меня доносится звук открывшейся и сразу же захлопнувшейся двери в гостиную.

Какое-то время я прислушиваюсь к его голосу, то нарастающему, то вновь стихающему в такт его безостановочному хождению по комнате; к потоку математических вычислений, которыми он так легко оперирует, которые заглушают все остальное… Убедившись, что внимание мужа полностью поглощено разговором, я проскальзываю в подвал.

Выдвижные ящики Филиппова стола – все равно что другое государство. Подписанные аккуратным почерком папки: «Пошлины и сборы», «НДС», «Дивиденды». Пачка газетных и журнальных вырезок – статьи о международных компаниях, производящих оптику. Ручки, степлеры, мотки белого шнура, переходники для компьютера, опутанные проводом запасного зарядного устройства наушники. Резкий укол в большом пальце – ай, какая острая скрепка!

Самый нижний ящик. Старые и новые паспорта, водительские права, коробка с фотонегативами, пластиковый скоросшиватель – квитанции вперемешку с гарантийными талонами. Инструкция к холодильнику и к «Никону» Филиппа, купленному им в подарок самому себе во время последней поездки и с тех пор почти не используемому.

Я роюсь в этих сокровищах, а сама думаю о муже, о его характере и привычках. Как бдителен он в отношении своего имущества! Как скрупулезно, в отличие от меня, подшивает все документы, хранит их на случай, если что-то поломается или не подойдет; сберегает гарантии – что, если загорится электропроводка, или произойдет подтопление, или стрясется что-нибудь еще. Аккуратный и педантичный, уравновешенный и не знакомый с бурными страстями. Он… что это? В моих руках вдруг оказывается белый бумажный клочок, спрятанный между двумя квитанциями – на газовый гриль-барбекю «Вебер» и титановую кофемашину «Неспрессо». Длинный, скрутившийся рулоном чек. Выстроившиеся столбиком цифры, одна за другой. Декабрь прошлого года. «Агент-провокатор».

«Любовь». Серия белья называется «Любовь». Любовный бюстгальтер, любовные трусики-тонга, любовный корсет и любовная комбинация. Все в конце концов сводится к любви…

Дыши, Габи… дыши… Изнутри поднимается, захлестывает мощная волна неистовых чувств, таких сильных, что я каменею.

Наконец лихорадочно запихиваю чек назад в папку, трясущимися руками сую папку в ящик. Все!.. Мысли путаются. Что это было, в бумажке?… Кому он покупал белье? Мне? Да, на день рождения… или на Рождество? Сексуальное белье фирмы… «Мила». Кажется. Я думала, он нашел его в магазинчике возле своего офиса. Сбегал быстренько в обед и купил. Или попросил секретаря. Или я все перепутала?… Не «Мила»? «Агент-провокатор»?… Вылазка в другой конец города?… Подвиг во имя любви… Может, и не «Мила». Как объяснить? Как оправдать?…

Я прячу остальные папки в ящик, толкаю его, пытаясь закрыть. Не выходит. Что-то мешает. Просовываю ладонь внутрь, нащупываю заднюю стенку, обшариваю ее поверхность. Вот! Медленно извлекаю руку назад. С моих пальцев свисает золотая цепочка. Потускневшая, со сломанным звеном – наверное, его порвала я. А в ладони лежит прикрепленный к цепочке медальон. Сейчас такой редко встретишь, мелькает шальная мысль. Вышедший из моды образ – святой Христофор, несущий на плечах младенца Иисуса вместе со всеми тяготами мира…

Судорожный вдох. Не вдох даже – конвульсия. Я с неестественным спокойствием закрываю наконец злополучный ящик и выпрямляюсь. На цыпочках прохожу через весь кабинет и замираю у нижней ступеньки. Голос Филиппа становится громче, ближе. Спускается вниз? Я ныряю в спортзал. Меня окружают огромные молчаливые тренажеры – словно киты в глубине океана. Настороженно прислушиваюсь. Нет, ни на лестнице, ни даже рядом с ней мужа нет, повернул назад. Он все еще говорит по телефону – и бродит из комнаты в комнату. Сейчас его не слышно. Я присаживаюсь на орбитрек. Что же делать? Отсюда сквозь перечеркнутое металлической решеткой окно виден клочок неба, крона дерева…

Ладно, решено. Сейчас как ни в чем не бывало поднимусь в кухню и при первой же возможности выберусь из дома. Но вот святой Христофор… Я по-прежнему зажимаю его в кулаке. В нижней части орбитрека, там, где прямоугольные планки, поддерживающие упоры для ног, уходят назад и соединяются с основанием тренажера, темнеют две глубокие дыры. На вид жутковатые, кажется, сунешь палец – и обратно его уже не вернешь, откусят. Но выбора у меня нет. Я наклоняюсь, осторожно заталкиваю цепочку в углубление и взбегаю по ступеням наверх.