Обман - А. Брэди

– Куда вас перевели?

– В Огденсберг.

– Серьезно? Я думала, туда сажают в основном насильников. Многих наших пациентов направляют к нам после того, как выпускают из Огденсберга.

– Да, насильников там полно. Но не все они такие уж плохие. Но в Огдене мне стало хуже. Я начал лучше понимать, что со мной происходит. Большую часть заключенных никуда не переводят – как правило, у них не меняется ни обстановка, ни охрана. До меня стало постепенно доходить, в какой ситуации я оказался. Я будто осознал, что все это реально, и ко мне стали приходить мысли о времени. Мне было двадцать один год, и предстояло провести за решеткой больше лет, чем я успел прожить. Я вспомнил себя совсем маленьким, почти младенцем, и как давно это было. И еще я думал о том, что все мои воспоминания о жизни, все, что со мной было, со временем вытеснят воспоминания о том периоде, что я провел здесь. Тюремные воспоминания. Внешний мир поблекнет и исчезнет. А когда меня выпустят, получится, что я просидел за решеткой больше лет, чем пробыл на свободе. И это стало меня пугать.

– О, маааааааать твою, – тяну я, как будто слово «мать» состоит из четырех слогов. – У вас впереди было еще целых двадцать лет. – Эта мысль не укладывается у меня в голове. Двадцать лет назад я как раз заканчивала школу. А еще через двадцать лет мне будет почти шестьдесят.

– И у меня началась депрессия. Я перестал есть. Я не хотел уморить себя голодом или что-то в этом роде. Просто перестал, потому что мне было все равно. Я больше не получал от пищи ни удовольствия, ни удовлетворения. Голод я всегда переносил легко, и потом, тамошняя еда мне все равно не нравилась. Я стал худеть, и мне не спалось по ночам. Мне хотелось все время проводить в одиночестве – столько, сколько возможно. Так что я сидел в своей камере, сам по себе, среди беспорядка и разбросанных вещей, и, наверное, кто-то из администрации это заметил.

Когда я бросил есть, один из охранников это заметил, доложил начальству, и они отправили меня к психиатру. Сказали, что мне полезно будет с кем-нибудь поговорить. Я не разговаривал с людьми несколько лет и не думал, что смогу. Но он настаивал, устроил мне прием у теремного мозгоправа, а еще надавал брошюрок о групповой терапии. Я сходил на пару сеансов и посетил пару врачей. Я был молод и просто делал, что мне велели.

– Вы рассказали кому-то из врачей, что произошло с вашей матерью?

Ричард бросает на меня обиженный взгляд:

– Вы же знаете, что нет.

– Почему же? Мне кажется, вам представилась возможность разобраться со своими чувствами по отношению к несчастному случаю с Фрэнсис. И вообще – с чувствами к Фрэнсис.

– Я никогда и никому не признавался, какая у меня была жизнь. Даже в детстве, друзьям – они не знали, как Фрэнсис со мной обращалась. Да я даже девушке своей об этом не говорил – сказал только, что у Фрэнсис бывают мигрени, поэтому мне и приходится иногда оставаться дома. А ведь я любил ее… ту девушку. Она была почти такая же сдвинутая, как Фрэнсис, но всегда понимала меня и прощала, когда я отменял свидание. Если уж я ей ничего не рассказывал, то, конечно, не мог рассказать никому вообще.

– Я бы хотела услышать побольше о вашей девушке. – Я собираю со стола пустые пакеты из-под сырных шариков и конфет и кидаю их в корзину для бумаг.

– О моей девушке? Я думал, вы хотели узнать, что было в тюрьме.

– Да, но в следующий раз давайте поговорим о ней.

– Хм… О’кей.

– А пока продолжим разговор о психологах. Как проходили ваши сеансы?

– Ну, не так, как ваши. У меня был один психолог. Мужчина. В то время еще совсем молодой, ненамного старше меня, лет тридцати наверное. И он постоянно спрашивал, что же на самом деле случилось. Не верил обвинителям. Не верил доказательствам. Не считал меня жестоким. И вот он задавал мне все эти вопросы, а я не отвечал. Сидел в его кресле, слушал, не грубил, ничего такого, только молчал. Не игнорировал его, не читал газеты. Просто не отвечал на вопросы.

– Вообще ни слова не произносили? Молчали как рыба? Даже не здоровались?

– Я не произнес ни единого слова за шесть лет.

– Что? Шесть лет? Я не думала, что вы имели в виду… такое. Решила, что вы не обсуждали ни с кем мать, или суд, или несчастный случай… Но полное молчание в буквальном смысле слова…

– Видимо, мне нечего было сказать. – Мой шок Ричарда совершенно не беспокоит.

– И когда это началось? Когда вы перестали разговаривать?

– Примерно в то время, когда заболел. Вообще, после того… случая я мало говорил. Но еще отвечал, если меня заставляли, на суде, например, или адвокатам, но кроме этого – нет. Повторю – мне было нечего сказать.

– Этого не может быть. Не могу себе представить, как это – не разговаривать.

Репутация молчальника явно пришла за Ричардом из тюрьмы.

– Этот самый док был единственным, кто не пытался заставить меня говорить. Многие начинали беситься, орать на меня. Некоторые боялись и старались держаться от меня подальше. Один парень решил, что мне отрезали язык. Ходил за мной несколько недель и рассказывал всем, что мне вырезали язык за то, что я стукач. Считал, что со мной дружить лучше всего, потому что я никогда и никому ничего не разболтаю. Его звали Виктор. Этот урод вечно нашептывал мне на ухо свои секреты. Он совратил двух своих племянников и говорил, что, если его выпустят, сделает это снова.

Я морщусь и зажимаю руки между коленями.

– Но вернемся к доктору. Он вел себя примерно так, как и вы. Назначил мне время для сеансов, и я приходил к нему в кабинет. Он задавал мне кучу вопросов, самых разных, но ответов не ждал. Спрашивал, как мне живется в тюрьме. О суде тоже спрашивал. И о том, как я жил до тюрьмы, до несчастного случая. Он называл это «травмирующим событием». Наверное, он был реально хорошим мозгоправом, или, может, видел что-то такое по моим глазам, или не знаю, что еще, но вскоре он начал кое-что понимать. Сообразил, что наши с Фрэнсис отношения были не очень-то нормальными.

Однажды он спросил, не соглашусь ли я пройти медицинское обследование. Врачи мной не занимались с тех пор, как я ушел из школы Святой Терезы. Ну и я, видимо, кивнул или пожал плечами, и он решил, что я не против. Отвел меня в медчасть, с нами пошел еще один врач, и меня осмотрели с ног до головы и проверили все, что только можно. Взяли кровь на анализ, сделали рентген и легкие тоже смотрели – не знаю, как это называется.

– Хмм, он искал доказательства своей теории. Что-то показалось ему подозрительным, и он хотел найти какие-нибудь признаки, свидетельства того, что он прав.

– Бинго. Рентгеновские снимки показали, что у меня были переломаны руки. И он увидел шрамы и ожоги от сигарет у меня на спине и ногах. И видимо, пазл сложился. Тогда он стал расспрашивать меня об этом. Я, как обычно, ничего не отвечал. Но он все равно все узнал.

– Все узнал? Вот так вот взял и догадался?