На льду - Камилла Гребе

– Дверца была открыта?

Вильма качает головой. Лицо у нее серьезное, но весь подбородок измазан мороженым.

– Нет, я открыла ее, и там был клад.

Я киваю. Опускаюсь на холодный пол. Пытаюсь понять, что произошло. Видимо, Йеспер вернул деньги. Но зачем он положил их в кухонный шкаф? Может, не хотел, чтобы я их нашла? Но почему? Чтобы свести меня с ума?

Я собираюсь было закрыть узкую дверцу, но замечаю, что там лежит что-то еще. Что-то похожее на поднос, прислоненный к стене. Протягиваю руку и трогаю предмет. Края у него деревянные. Осторожно вытаскиваю его на свет и кладу на пол. Пытаюсь понять. Это картина Рагнара Сандберга.

Возвращаюсь в ванную. Встаю перед зеркалом и напрягаю память. Могла я сама положить деньги и картину в шкафчик и забыть про них? Что-то мелькает перед глазами. Темная кухня, тяжелая картина в руках, я нагибаюсь к шкафу. Я что, схожу с ума? Я решаю, что мне все это приснилось. Думаю о маме. О том, что она так ничего мне и не объяснила.

Женщина в зеленой униформе треплет меня по плечу. Она молодая. Совсем юная. На табличке написано, что ее зовут Сорайя.

– Эмма, как хорошо, что вы смогли так быстро приехать. Пойдемте, я покажу, где она лежит.

Мы молча шли по коридору. За окном качались на ветру зеленые ветви деревьев.

Рваные тучи неслись друг за другом по синему небу. Мы прошли что-то похожее на кухню. На круглом столике, покрытом клеенкой, стоял пластиковый горшок с увядшими нарциссами. Пахло кофе и едой, разогретой в микроволновке.

Медсестра шла рядом бесшумно, но решительно.

Она остановилась перед дверью и повернулась ко мне.

– Прежде, чем мы войдем, я должна вам сказать, что ваша мама подключена к аппарату искусственного дыхания. Он облегчает ей дыхание. Все эти трубки и приборы выглядят устрашающе, но ей не больно. Мы дали ей морфин, чтобы она не страдала, так что, скорее всего, она не в состоянии нормально общаться.

– А меня она узнает?

Медсестра улыбнулась. То ли вопрос был глупый, то ли она просто пыталась быть вежливой.

– Если проснется, то, конечно, узнает. Она в сознании. Но, к сожалению, не в лучшей форме…

Она не закончила фразу.

– А касаться ее можно?

– Конечно, можно. Можете держать ее за руку, разговаривать с ней, целовать. Это ей не навредит. Но, как я уже сказала, не знаю, будет ли она в состоянии общаться. В последние дни у нее отказали почки и печень, и она очень… слаба.

В другом конце коридора показался пожилой человек, поддерживаемый медсестрой. Он волок за собой капельницу. Все это было похоже на последнее прибежище перед смертью. Белый коридор с натертым линолеумом и каталки из нержавеющей стали. Тишину нарушало только жужжание медицинских приборов.

Медсестра открыла дверь. Я дотронулась до ее руки и задала мучивший меня вопрос:

– А она придет в сознание?

– Это сложно сказать.

Наши взгляды встретились. У женщины были карие глаза. Медсестра снова улыбнулась и бесшумно удалилась в своих белых больничных туфлях.

Через несколько метров она обернулась и сказала:

– Если понадоблюсь, я в комнате персонала.

Я кивнула и вошла в комнату.

Маму было не узнать. Все ее тело раздуло… Она всегда была полной, но на этот раз все было по-другому. Она вся набухла от воды. Натянутая кожа была почти прозрачной и мертвенно-бледной. Я испугалась, что она может лопнуть от моих прикосновений, как воздушный шар, наполненный водой. От нее тянулись разные трубки, и с легким шумом работал тот самый аппарат, накачивая легкие воздухом. Я была не готова к такому зрелищу. Я испытала шок.

Учитывая наши с мамой холодные отношения, я думала, что останусь равнодушной, но ошибалась. Меня бросило в холодный пот. Ноги тряслись, я упала на стул рядом с кроватью и зажмурилась, прячась от нахлынувших воспоминаний.

Мы с мамой и папой наряжаем елку, украденную из парка Витаберг. Мама лежит рядом со мной в моей кровати и сжимает меня в объятьях – один из тех редких моментов любви и нежности, которые были для меня дороже всего на свете. Из ее рта несет табаком, а я не отваживаюсь повернуть лицо ни на миллиметр, переполненная благодарностью за эту внезапную близость. Мертвая, раздавленная синяя бабочка на полу среди сухих веток и осколков стекла.

Я осторожно положила свою руку на мамину, стараясь не касаться сине-красных отметин. Она не отреагировала. Лицо тоже было раздуто. Непонятно было, закрыты ее глаза или открыты.

Я разрыдалась. Слезы вдруг потекли у меня по щекам, и я даже не пыталась их утереть.

Воспаление поджелудочной железы и ожирение печени, сказали врачи. Я спросила, вызвано ли оно алкоголизмом. Врач только кивнул, сказав, что это вполне вероятно. Они часто сталкиваются с такими последствиями злоупотребления алкоголем.

Я наклонилась над мамой. Прижалась щекой к ее груди, почувствовала, как она поднимается и опускается в такт шуму респиратора. И внезапно я поняла, что хочу знать правду о себе. Что у меня не будет другого шанса задать вопрос, который так давно не дает мне покоя. Я вытерла лицо краем покрывала и прокашлялась. Сжала мамину руку и сказала, вглядываясь ей в лицо:

– Мама, это Эмма.

Никакой реакции. Я сильнее сжала. Кожа побелела под моими пальцами, а ногти оставили отметины в виде полумесяцев. Другой рукой я похлопала ее по лицу.

– Мама, это Эмма.

Одно веко у нее дернулось. Не знаю, был ли это рефлекс, или она все-таки меня услышала. Я наклонилась вперед и прижалась губами к ее уху.

– Мама, мне нужно знать…

Аппарат зашипел. Мама дернулась, словно от укуса.

– Мама, ты должна мне сказать…Сказать всю правду. Со мной что-то не так?