Разделенные - Нил Шустерман

– Ты по-прежнему считаешь меня уродом? – спрашивает Кам. – Я все так же отвратителен тебе?

Риса хочет ответить правдиво, но не может подобрать подходящие слова. Он принимает ее молчание за нежелание обидеть его и опускает глаза.

– Понятно.

– Нет, – говорит Риса. – Я не считаю тебя уродом. К тебе просто нельзя подходить с обычной меркой. Это все равно, что пытаться решить: женщина на картине Пикассо прекрасна или уродлива? Вывод не делаешь, но не смотреть не можешь.

Кам улыбается.

– Ты сравниваешь меня с произведением искусства. Мне это нравится.

– Ну, вообще-то, Пикассо мне безразличен.

Кам смеется, и Риса невольно заражается его весельем.

* * *

В усадьбе над обрывом есть сад, полный искусно подстриженных изгородей и экзотических цветов.

Рису, выросшую в бетонных стенах городского приюта, нельзя назвать любительницей зелени, но как только ей разрешили выходить в сад, она стала наведываться сюда каждый день, хотя бы для того, чтобы не чувствовать себя узницей. Она еще не привыкла к тому, что снова может ходить, и потому каждый шаг по аллеям сада для нее подарок.

Однако сегодня она натыкается здесь на Роберту – та готовит съемку видеоролика. Вместе с ней здесь и операторы с камерами, а прямо посреди центральной поляны торчит не что иное, как старое инвалидное кресло Рисы. Его вид вызывает у девушки прилив эмоций, в которых она не сразу разбирается.

– Что здесь происходит? – спрашивает она, впрочем, не совсем уверенная, что хочет это знать.

– Ты встала на ноги уже почти неделю назад, – поясняет Роберта. – Пора тебе приступить к тому, о чем мы договаривались.

– Благодарю вас, вы очень удачно подобрали слова. Я сразу почувствовала себя проституткой.

Кажется, Роберта сейчас вскипит, но она быстро берет себя в руки.

– Я вовсе ничего такого не имела в виду. У тебя талант все перекручивать. – Она подает Рисе лист бумаги. – Здесь твое выступление. Сейчас ты запишешь ролик для социальной рекламы.

Риса не может сдержаться и хохочет:

– Я появлюсь на телевидении?!

– И в газетах, и в Сети. Это первый этап наших планов относительно тебя.

– Да что вы? А какие еще этапы?

Роберта скалит зубы.

– Придет время – узнаешь.

Риса читает написанное на листе, и у нее сосет под ложечкой.

– Если тебе трудно выучить это, мы заготовили карточки-подсказки, – говорит Роберта.

Риса читает текст дважды, чтобы убедиться: глаза ее не обманывают.

– Нет! Нет и нет! Я не буду это читать, и вы меня не заставите! – Она комкает бумагу и бросает себе под ноги.

Роберта, не теряя самообладания, раскрывает папку и протягивает ей другой листок.

– Пора бы тебе запомнить, что у нас всегда есть копии.

Риса отказывается взять бумагу.

– Как вы смеете?

– Не корчи из себя оскорбленную добродетель. Там нет ни слова неправды.

– Дело не в словах. Дело в том, что между строк!

Роберта пожимает плечами.

– Неважно, что люди прочтут между строк. Здесь одна правда. Она услышат то, что ты скажешь, а выводы пусть делают сами.

– Не дурачьте меня, Роберта. Я не так глупа и наивна.

Выражение лица Роберты резко меняется, будто с него спадает маска. Время уговоров и маневров кончилось. В голосе женщины звенит лед:

– Ты будешь делать то, что мы потребуем! Или ты забыла наш договор?

Это угроза, завуалированная, словно прикрытая тончайшим шелком. И тут раздается голос:

– Какой договор?

Обе поворачиваются и видят идущего по аллее Кама. Роберта обжигает Рису предостерегающим взглядом, и та молча опускает глаза.

– Касающийся ее позвоночника, какой же еще? – объясняет Роберта. – В обмен на чрезвычайно дорогой трансплантат и операцию, проведенную по последнему слову хирургии, Риса согласилась стать частью большой семьи «Граждан за прогресс». Каждый член семьи должен исполнять свою роль. – Она снова протягивает Рисе листок с текстом. Девушка понимает: выбора у нее нет. Она переводит взгляд на людей с камерой, затем обратно на Роберту.

– Вы хотите, чтобы я встала около кресла? – спрашивает она.

– Нет, ты будешь в нем сидеть, – отвечает та. – А потом, на середине текста, поднимешься. Так будет эффектнее, не правда ли?