Ты мне принадлежишь - Мэри Хиггинс Кларк

— Владелец — отец одного из моих пациентов, — объяснил Ричардс. — Он дает мне скидку.

— Даже без скидки дело того стоит, — признала Сьюзен, когда официант убрал тарелки. — Королевская форель была великолепна.

— Лососина тоже. — Он помолчал и отхлебнул вина. — Сьюзен, мне нужно кое о чем вас спросить. Вчера и сегодня ближе к вечеру я заезжал в больницу, чтобы повидаться с Джастином Уэллсом. Он мне сказал, что вы тоже с ним встречались.

— Совершенно верно.

— И больше вы ничего не скажете?

— Мне кажется, что больше мне не следует ничего говорить, кроме одного: я абсолютно убеждена, что произошедшее с его женой не было случайностью, но он ни в чем не виноват. Он не причинял ей вреда.

— Я уверен, он был бы рад это услышать. Он сейчас отчаянно нуждается в любой поддержке.

— Я тоже рада, что смогла помочь. Он мне нравится.

— Мне тоже, но, как я вам уже говорил, я надеюсь, что он вернется ко мне в качестве пациента. Ко мне или к любому другому психиатру, как только его жена будет вне опасности. Да, кстати, в больнице мне сказали, что у нее есть признаки улучшения. Но сейчас Джастин взвалил на себя такое бремя вины за случившееся — и, между прочим, совершенно напрасно, — какого ни один человек не выдержит. Вам, конечно, знаком этот сценарий. Он решил, что если бы не расстроил жену своим телефонным звонком, она отправилась бы на встречу с вами и взяла бы такси, вместо того чтобы идти пешком на почту. И не попала бы под машину. — Ричардс пожал плечами. — Правда, если бы люди не терзались чувством вины, я остался бы без работы. Я их очень хорошо понимаю и глубоко им сочувствую. А вот и кофе.

Официант поставил перед ними чашки.

Сьюзен отпила глоток и задала вопрос в лоб:

— А вас мучает чувство вины, Дон?

— Мучило. Но, мне кажется, я наконец-то начинаю от него избавляться. В прошлый раз вы сказали одну вещь, которая меня поразила. Вы сказали, что после развода ваших родителей все спаслись, но каждый оказался в отдельной шлюпке. Почему вы это сказали?

— Я же не ваша пациентка! Не надо меня анализировать, — запротестовала Сьюзен.

— Я спрашиваю просто как друг.

— Тогда я отвечу. Это практически всегда случается при разводах: приходится становиться на чью-то сторону. Сердце моей матери было разбито, а отец всем твердил на каждом шагу, что никогда не чувствовал себя таким счастливым. Это заставило меня усомниться во всей прожитой жизни, когда я пребывала под впечатлением — очевидно, ошибочным, — что у нас очень счастливая семья.

— А что ваша сестра? Вы с ней близки? Можете не отвечать. Видели бы вы сейчас свое лицо.

— Семь лет назад, — призналась Сьюзен, — я собиралась выйти замуж, когда на сцене появилась моя сестра Ди. Угадайте, кто пошел под венец?

— Ваша сестра.

— Верно. Потом Джек погиб во время катания на горных лыжах, а сейчас она опять пытается отбить у меня человека, с которым я встречаюсь. Мило, правда?

— Вы все еще любите Джека?

— Мне кажется, человека, который был по-настоящему дорог, никогда не перестаешь любить. И еще я считаю, что не стоит пытаться стереть из памяти какую-то часть прошлого, тем более что это все равно невозможно. Можно сделать другое, и это я постоянно стараюсь внушить своей матери: не цепляться за свое страдание и продолжать жить.

— Вы так и поступили?

— Да, кажется, мне это удалось.

— А этот новый человек вам дорог?

— Сейчас еще слишком рано об этом судить. А теперь давайте говорить о погоде. Или, еще лучше, не могли бы вы мне объяснить, почему вас так заинтересовали эти списки пассажиров?

Участие и тепло в глазах Дона Ричардса угасли.

— Если вы мне скажете, почему пометили галочками некоторые имена и обвели в кружок два: Оуэн Адамс и Генри Оуэн Янг.

— Оуэн — это одно из моих любимых имен, — ответила Сьюзен. — Уже поздно, Дон. Вы уезжаете завтра рано утром, да и мне предстоит очень длинный день.

Она подумала о телефонном звонке Крису Райану, который наметила на восемь утра, и о том, что после обеда ее ждет разбор целой горы фотографий из Лондона.

— Не исключено, что мне придется задержаться на работе часов до девяти вечера.