Англичанка - Дэниел Сильва

Габриель решил, что безопаснее ехать на поезде. Если он сядет на местный утренний на станции в Окуловке, то к обеду уже будет в Питере. В глубине души он только порадовался, когда Эли Лавон вызвался в спутники. Габриелю его глаза — и русский — пригодятся.

До Окуловки было всего сорок миль, однако ужасные дороги и непогода растянули путь почти на два часа. Оставив внедорожник на продуваемой ветром стоянке, они поспешили к вокзалу — новой постройке из красного кирпича, смутно напоминающей завод. К тому времени, как Эли купил у угрюмого кассира в одной из застекленных кабинок два билета в вагон первого класса, посадка уже началась. В попутчики им достались две русские девушки, трещавшие без умолку, и бизнесмен, неотрывно пялившийся в экран смартфона. Лавон коротал время за чтением утренних московских газет: о пропавших нефтяниках нигде не говорилось. Габриель смотрел сквозь заиндевевшее окно на бескрайние снежные поля, пока мерное покачивание вагона не убаюкало его, и он провалился в подобие сна.

Он резко проснулся, когда поезд въехал на Московский вокзал. В большом сводчатом помещении царило нездоровое оживление. Оказалось, поезд-пуля в столицу задерживается из-за угрозы чеченских бомбистов. Сопровождаемый Лавоном, Габриель протиснулся мимо хнычущих детей и ссорящихся пар к дверям, вышел на площадь Восстания. В центре бурлящей кольцевой развязки высился обелиск «Городу-герою Ленинграду»; снегопад слегка приглушил сияние золотой звезды на пике гранитного памятника. Вдоль всего Невского горели фонари. Было всего два пополудни, однако скудный дневной свет давно уже погас.

Габриель пошел вдоль проспекта; Лавон — глядя в оба — следом. Россия закончилась, они попали в воплощенную мечту тирана, построенную по западному образцу запуганными крестьянами. Фасады баро́чных дворцов напоминали о Флоренции, а переходя через реку Мойку, Габриель думал о Венеции. Сколько тут трупов лежит подо льдом? Наверное, тысячи. Десятки тысяч. Ни один город в мире не хранил страшные тайны своего прошлого столь красиво, как Санкт-Петербург.

…Единственное строение, портящее вид, стояло ближе к концу проспекта — старое здание «Аэрофлота», отвратительное серое сооружение, вдохновленное венецианским Дворцом дожей. Свернув на Большую Морскую, Габриель прошел под Триумфальной аркой к Дворцовой площади. Когда он приближался к Александровской колонне, Лавон поравнялся с ним и доложил: «хвоста» нет. Габриель глянул на часы, которые, казалось, примерзли к запястью: двадцать минут третьего. «Каждый день, — говорил Жиров, — в одно и то же время. Все они слегка сходят с ума, возвращаясь домой с холода».

К площади прилегал небольшой парк — зеленый летом и белый, как кость, зимой. Лавон остался морозить зад на обледенелой скамейке, тогда как Габриель отправился к Дворцовой набережной, к застывшей подо льдом Неве. Последний раз взглянув на часы, Габриель встал у ограды, неподвижно — как и могучая река, — в ожидании незнакомки.

* * *

Он увидел ее в 14:55. Она шла по Дворцовому мосту: теплое пальто, сапоги с высоким голенищем; бледные волосы скрывала вязаная шапка, нижнюю половину лица — шарф. Тем не менее Габриель сразу узнал ее — по глазам и очертанию скул. Впечатление было, будто девушка с жемчужной сережкой сбежала с полотна Вермеера и шагала теперь по петербуржской набережной.

Она прошла мимо Габриеля, как мимо пустого места, в сторону Эрмитажа. Габриель подождал, проверяя, нет ли за ней «хвоста», и отправился следом. Когда он вошел в музей, девушка уже исчезла. Неважно, Габриель знал, где ее искать. «Всякий раз, у той же картины, — говорил Жиров. — Никто не знает почему».

Купив билет, Габриель отправился по бесконечным коридорам и лоджиям к павильону 67. Там она и сидела, одна, напротив «Пруда в Монжероне».[17]Габриель присел рядом, и девушка лишь мельком взглянула на него. Его маскировка оказалась лучше ее, ведь он для этой девушки ничего не значил. Никогда.

Прошла минута, и Габриелю, по идее, пора было двигаться дальше. Тогда девушка оглянулась второй раз и только тут заметила у него на коленях экземпляр «Комнаты с видом».

— Полагаю, это принадлежит тебе, — сказал Габриель и вложил книгу в ее дрожащие руки.