Большой куш - Владимир Лорченков

– Давай ты сядешь на меня, – говорю я.

– Нет, – говорит она, и говорит очень спокойно, что вообще является ее особенностью, как я понимаю.

– Все это ерунда, – говорит она.

– Старый добрый вверх-вниз, и желательно два часа, – говорит она.

– Вот что сделает нас счастливыми, – говорит она.

– Милый, – добавляет Лена, и я понимаю, что она станет называть меня именно так.

Я переворачиваю ее, и мы два часа – по будильнику, делаем старый добрый вверх-вниз. Она, оказывается, права, как, впрочем, и всегда позже, в вопросах секса, да и любых других. Так или иначе, а через два часа я кончаю так, как никогда в жизни. Позвоночник внизу будто серой прижигает. Я чувствую шипение пламени и слышу его, а потом открываю глаза – шипение вырывается изо рта Матушки Енотихи, и я чувствую прилив гордости, а за ним и возбуждения. Это – еще час старого доброго вверх-вниз, с иронией думаю я. Так оно и происходит.

Уже потом я всласть рассматриваю ее тело. Она красивая. Скорее большая, чем маленькая, и круглая по форме грудь. Именно такую я люблю. Какой угодно размер, лишь бы круглая. Груди, похожие формой на дыни, или еще что-то, приводят меня в отчаяние. Сразу ощущаешь себя как на овощной базе. Нет живота, то есть он есть, но плоский, и длинные, приятно полные ноги. Чуть более худые, чем хотелось бы, руки. Загорелая кожа. На предплечье несколько прямых тонких шрамов. Такие в годы моей юности делал сам себе каждый уважающий дворовой пацан. Ну, и девчонка. У нее русые волосы – везде, несколько веснушек на лице и родинка под мышкой. Я облизываю ее и по терпкому вкусу определяю, что она пользовалась дезодорантом.

Я беру в ладонь ее грудь и думаю: интересно, а у Белоснежки такая же или больше? Из-за корсета не поймешь. Да и задница у нее наверняка пышнее… Потом мне становится стыдно, и я заставляю себя вернуться сюда, к Матушке Енотихе.

– Твой муж, – говорю я. – Ты говорила, он стыдился того, чего хочет.

– Не стыдился, а отворачивался, – объясняет она. – Как-то раз он захотел другую женщину. И жил со мной, а думал о ней. Упорно не признаваясь себе в этом.

– Ты пришла сюда специально, чтобы со мной… – спрашиваю я.

– Со мной вовсе необязательно разговаривать после секса, – говорит она. – Если ты уснешь, я пойму и не обижусь. Ну, вообще-то да. Ты необычный. Фантазер. Что-то в тебе есть.

– О, – польщен я.

– Но пока твои способности похоронены в куче дерьма, – не раскрывая глаз, говорит она.

Я глажу ей спину. Лена лежит еще немножко, потом вскакивает и заставляет меня усесться на табуретку посреди комнаты.

– Сейчас твоя судьба начнет меняться, – говорит она.

– Начинать надо с внешности, – объясняет она.

– С чего именно? – спрашиваю я.

– С волос! Сейчас я тебя постригу!

– Как? – спрашиваю я, но мне приятно.

– Необычно! – отвечает она. – Продвинуто…

Возится голышом вокруг меня минут пятнадцать, а потом что-то наносит на голову кисточкой. Я гляжу в зеркало и вижу, что на моем выбритом черепе тушью нанесен иероглиф. Говорю:

– Эээ, а как же…

– Какая тебе разница? Будь каким угодно! Под башкой Енота все равно ни черта не видно!