Ненужные - Александр Варго

Борис сидел с каменным лицом, искоса разглядывая «интерьер» их временного пребывания, и каждая подмеченная им мелочь вызывала если не отвращение, тот брезгливость как минимум. Затертый до дыр линолеум, пожелтевшая от времени и грязи кафельная плитка, сплошь покрытая паутиной трещин, мятые кастрюли валялись прямо на полу в углу вперемешку со сковородками, настолько мазутно-черного цвета, что, казалось, их использовали для зачерпывания угля, а не для приготовления пищи. Растрескавшейся потолок в блекло-рыжеватых разводах, словно на чердаке распотрошили какого-то беднягу и пару суток труп тихонько лежал, пропитывая своими выделениями эту несчастную халупу.

Екатерина, сотрудник детского дома, о чем-то взволнованно разговаривала в прихожей по сотовому. Это была крупная женщина лет тридцати пяти с необъятной талией и громадными обвислыми грудями. При взгляде перед глазами Бориса мгновенно вырисовывался образ двух арбузов в сетке-авоське.

– Так вот, я и говорю, – пробубнил в третий раз Павел Егорович, с бессмысленной сосредоточенностью передвигая засаленную солонку из одного конца стола в другой. Мелко подрагивающие пальцы единственной руки, свекольно-багровый нос в глубоких в оспинах, заплывшие глаза с кровяной сеточкой на белках – все это выдавало в хозяине квартиры большого любителя дерябнуть между делом бутылек-другой.

– И я говорю, – повторил он, стрельнув острожным взором в сторону гостей. – С тех пор, как погорел, значит, ихний приют, так они у нас и воркуют, голубки… Наши дети, значит, уже выросли, в доме они живут своем, так что места у нас хватает… Хорошо, дай Бог, эти детки живы остались… Хотя руку на сердце ежели положить, какой там хорошо… Старшая девка-то едва без глаз не осталась… Да-да…

«Старшая девка, – мысленно произнес Борис, испытывая непреодолимое желание встать и уйти прочь из этого гадюшника. – Он что, даже не знает имен девочек, которые у него живут?!»

В отличие от него, Елена обратила внимание на другое.

– Что значит – без глаз? – спросила она напряженным тоном.

– Ну, эта… балкой по голове вашей девчонке грохнуло, – энергично жестикулируя единственной рукой, пояснил Павел Егорович.

– Марине? – уточнил Борис, и тот, помедлив, кивнул.

– Да вы не бойтесь, – успокаивающе проговорил Павел Егорович. – Видит, конечно, она хреново, но пусть хоть как-то… Не ослепла, и то радость.

На кухню вошел крошечный мальчуган лет четырех. На нем была измятая майка, заляпанная коричневатыми пятнами чая, и исчерканные фломастерами трусы. Нос и щеки малыша тоже были в цветных разводах, словно тот играл в индейцев, пытаясь нанести себе боевую раскраску. Левая нога мальчика была перебинтована, развязавшийся конец волочился за ним, как поводок от сбежавшего щенка.

– Пливет, – сказал он, с серьезным видом разглядывая своих будущих опекунов.

– Привет, Дима, – заулыбалась Лена. – Ты чего такой чумазый?

Ребенок ткнул грязным пальцем в мясистую тушу сотрудницы детского дома, маячившую в коридоре.

– Тетя Катя сказала, что сюда едут толстая тетка и лысый очкалик, – понизил он голос, как если бы сообщал военную тайну. – А плиехали вы. Это вы?

Улыбка на лице Елены померкла, губы превратились в тонкие нитки.

– Уж чья бы корова мычала, – обронила она, сцепив пальцы в «замок».

Борис смущенно кашлянул.

– Ну, вы тут поболтайте, я щас приду, – засуетился Павел Егорович, торопливо вылезая из-за стола.

Мальчик подошел вплотную к Борису.

– У нас в садике тоже был очкалик, – сообщил Дима, ковыряясь в носу. – Только он был не лысый. А вы нас плавда забелете?

Борис перехватил многозначительный взгляд супруги.

– Гм… Конечно, Дима, – сказал он, одновременно чувствуя странную нерешительность в голосе. – И тебя, и Марину с Сашей…

Глазенки малыша заблестели, словно начищенные монетки.

– Это здолово! А то тут скучно! Дядя Паша пьет водку. Даже ночью, когда тетя Маша спит. А если она видит, как он пьет, она его бьет. Плям по молде.

– Тетя Маша? – машинально переспросил Борис, чувствуя, что где-то глубоко внутри, набухая, начинает медленно разрастаться что-то обжигающе-ядовитое, словно громадный ком стекловаты, пропитанный ртутью.

– Ага, – согласно кивнул Дима. Он черкнул босой ножкой по замызганному линолеуму, и Борис обратил внимание на черную кайму под ногтями мальчика.

– А у тебя машина есть? – снова спросил малыш.

– Конечно, есть, – ответил мужчина. Он неосознанно потянулся к ребенку, но тот не спешил сокращать дистанцию между ними.

«Как маленький олененок из леса. Вроде испытывает любопытство, но не доверяет», – мелькнула у Бориса грустная мысль.

– Дашь покататься? Я умею кататься на машине, – с непоколебимой уверенностью заявил Дима.

– Обязательно, – пообещал Борис. Только сейчас он заметил, что ребенок практически полностью игнорирует его жену, сосредоточив свое внимание на нем.

– А ты нас не блосишь? – задал он вопрос, заглядывая в глаза мужчине, и Борису стоило неимеверных усилий, чтобы выдержать взгляд этих не по-детски серьезных глаз, которые с нетерпением ждали ответа. Правдивого, честного, искреннего ответа.

– Нет, – тихо ответил мужчина.

– Не блосай, – попросил Дима. – Сашка плачет все влемя. Вот я – муссина. Я не плачу. А она плачет. Знаешь, как она твоего ослика любит? Она все влемя с ним ходит. Она его Тим назвала.

Борис ощутил, как в глазах собирается влага.

– Я рад, что ей так понравился наш подарок, – только и промолвил он. Кашлянув, он спросил: – А где твой робот? Тот, что мы тебе подарили в прошлый раз?

Оглянувшись, будто его могли подслушать, Дима со вздохом ответил:

– Он сголел. Когда голел наш плошлый дом. Жалко, конечно. Но ты ведь еще мне подалишь лобота?

Борис кивнул:

– Непременно.

– А еще у меня нога голела, – произнес Дима, выставив вперед забинтованную ногу. У него было такое довольное лицо, словно он гордился тем, что побывал в пожаре и получил ожог. – Чуть весь не сголел.

На кухню вернулся Павел Егорович. Почесывая нос, он уселся на расшатанный стул, и Борису хватило лишь одного короткого взгляда, чтобы убедиться: инвалид специально уходил, чтобы спокойно, без лишних свидетелей «хлопнуть» рюмку. Следом вошла Екатерина, в неподвижности застыв у запятнанной жиром раковины.

Дима скользнул по хозяину дома любопытным взглядом и сказал, обращаясь к Борису:

– А знаешь, почему у дяди Паши одна лука? – зашептал он, и на его чумазой мордашке появилось заговорщическое выражение. – Не знаешь? Он ланьше был военным, и его бандиты поймали. Они ему луку отлезали.

Бориса начал разбирать смех.

– Военный, значит? – пряча улыбку, переспросил он, и Павел Егорович, покраснев, махнул рукой: