Средство убеждения - Ли Чайлд

Коль ничего не ответила. Подозвала официантку и заказала два пива. В баре становилось более многолюдно и душно. Я снял китель, Коль сняла куртку. Я остался в форменной рубашке с коротким рукавом, полинявшей, истрепавшейся и севшей после тысячи стирок. На Коль была блузка из бутика. С большим вырезом и обрезанными под углом рукавами, открывавшими дельтовидные мышцы предплечий. Белоснежная полупрозрачная ткань оттеняла загар. Я видел, что под блузкой на Коль ничего нет.

– Военным приходится часто идти на жертвы, – сказал я, не столько ей, сколько самому себе.

– Я как-нибудь переживу, – сказала Коль.

Затем задала мне второй из двух вопросов, об ответах на которые я жалею с тех самых пор.

– Ты разрешишь мне самой произвести задержание?

Десять лет спустя я проснулся один в кровати Дьюка. Было шесть часов утра. Комната выходила окнами на фасадную сторону, поэтому море я не видел. Я смотрел на запад, на Америку. Низкое солнце скрывалось за тучами, поэтому никаких длинных теней не было. Дорога, стена и гранитные скалы за ней были залиты монотонным серым светом. Ветер дул со стороны моря. Мне было видно, как качаются деревья. Я представил себе черные грозовые тучи, затянувшие небо у меня за спиной, над Атлантикой, стремительно несущиеся к берегу. Представил морских птиц, сражающихся с турбулентными потоками, растрепавшими и взъерошившими их перья. День номер пятнадцать начинался холодом и беспросветной, негостеприимной серостью и обещал стать еще хуже.

Я принял душ, но бриться не стал. Натянул черные джинсы Дьюка, зашнуровал ботинки и захватил пиджак и плащ. Тихо спустился на кухню. Кухарка уже сварила кофе. Она налила мне большую чашку, и я сел за стол. Достав из холодильника батон хлеба, кухарка положила его в микроволновку. Я решил, что до того, как здесь станет горячо, надо будет увезти отсюда кухарку. А также Элизабет и Ричарда. А механик и сам Бек пусть остаются и принимают участие в представлении.

Из кухни был слышен шум моря, громкий и отчетливый. Волны разбивались о скалы, и неумолимое обратное течение увлекало воду назад. Лужицы на берегу пересыхали и заполнялись снова; шуршала галька. Ветер приглушенно стонал в щелях наружной двери. Доносились пронзительные крики чаек. Слушая все это, я неторопливо потягивал кофе и ждал.

Через десять минут на кухню спустился Ричард. Его волосы были взъерошены, и я впервые отчетливо разглядел отрезанное ухо. Внутренние противоречия снова вернулись. Только сейчас мальчишка начинал осознавать, что он не вернется в колледж, к своим товарищам, а вынужден будет оставаться здесь, с родителями. Я предположил, что если Элизабет не будет предъявлено обвинение, они с Ричардом смогут начать все сначала в другом месте. Если у мальчишки большой запас внутренней энергии, он сможет вернуться к занятиям, пропустив лишь неделю. Если только обучение в его колледже не стоит слишком дорого. А тут, наверняка, дело обстоит именно так. Обязательно возникнут финансовые проблемы. Когда мать и сын выберутся из этой переделки, у них останется только то, что они захватили с собой. Если им вообще удастся отсюда выбраться.

Кухарка ушла в обеденный зал накрывать завтрак. Ричард повернулся, провожая ее взглядом. Я снова увидел отсутствующее ухо, и еще один элемент мозаики встал на свое место.

– Пять лет назад, – начал я. – Похищение.

Ричарду удалось сдержать себя в руках. Он лишь опустил взгляд на стол, затем посмотрел на меня и закрыл шрам прядью.

– Тебе известно, чем на самом деле занимается твой отец? – спросил я.

Ричард молча кивнул.

– Не только коврами, так? – продолжал я.

– Да, – подтвердил он, – не только коврами.

– И как ты к этому относишься?

– Бывают вещи и похуже.

– Не хочешь рассказать о том, что произошло пять лет назад?

Ричард покачал головой. Отвернулся.

– Нет, не хочу.

– Я знавал одного человека по фамилии Горовский, – продолжал я. – Его двухлетнюю дочь похитили. Всего на одни сутки. А тебя сколько продержали?

– Восемь дней.

– Горовский сразу же вытянулся в струнку. Согласился на все. Для него оказалось достаточно одного дня.

Ричард молчал.

– Твой отец здесь не хозяин, – произнес я как утверждение, а не вопрос.

Ричард молчал.

– Твой отец вытянулся в струнку пять лет назад. После того, как ты отсутствовал в течение восьми дней. Вот к какому выводу я пришел.

Ричард не произнес ни слова. Я подумал про дочь Горовского. Сейчас ей уже двенадцать. Наверное, у нее в комнате есть Интернет, проигрыватель компакт-дисков и телефон. На стенах плакаты. А глубоко в памяти глухая смутная боль, напоминание о том, что случилось давным-давно. Подобная зуду от сросшегося перелома.

– Подробности мне не нужны, – снова заговорил я. – Скажи мне только имя.

– Чье имя?

– Имя того человека, который продержал тебя эти восемь дней.

Ричард молча покачал головой.

– Я слышал фамилию Ксавье, – настаивал я. – Ее упомянули в моем присутствии.

Ричард отвернулся, непроизвольно вскинув руку к отсутствующему уху. Я понял, что попал в точку.

– Меня изнасиловали, – сказал он.

Я слушал грохот волн, разбивавшихся о скалы.

– Ксавье?

Ричард снова покачал головой.

– Поли. Тогда он только что вышел из тюрьмы и еще не утратил вкус к подобным развлечениям.

Я ответил не сразу.

– Твой отец знает?

– Нет, – ответил Ричард.

– А мать?

– Нет.

Я не знал, что сказать. Ричард тоже молчал. Наконец вернулась кухарка. Она зажгла плиту, налила на сковороду жир и поставила ее на огонь. От запаха меня едва не стошнило.

– Пойдем прогуляемся, – предложил я.

Мы вышли на берег моря. Воздух был насыщен запахом соли и очень холодный. Было пасмурно. Сильный ветер дул нам в лицо. Волосы Ричарда развевались почти горизонтально. Брызги взлетали вверх на двадцать футов, и ледяные капли пулями хлестали нас.

– Нет добра без худа, – начал я. Мне приходилось говорить громко, чтобы перекрыть шум ветра и прибоя. – Возможно, настанет день, когда Ксавье и Поли получат по заслугам, но при этом твой отец отправится в тюрьму.

Ричард кивнул. У него в глазах блеснули слезы. Возможно, они были вызваны ледяным ветром. А может быть, и не ветром.

– Он это заслужил, – сказал Ричард.

«Он очень преданный сын», – сказал про него Бек. Отец и сын, лучшие друзья.

– Меня продержали восемь дней, – помолчав, продолжал Ричард. – А достаточно было бы одного. Как с тем человеком, про которого ты говорил.