Мизерере - Жан-Кристоф Гранже

Милош поднял руку. Кисть с пухлыми пальцами казалась легкой.

— Не обращайте внимания на декорации. Мои клиенты обожают страшилки…

Волокин подошел к нему с улыбкой. Он вновь обрел хладнокровие.

— Привет, Милош. Ты нам закатил адскую вечеринку…

— Тематические вечеринки — гарантия успеха.

Волокин повернулся к совершенно выбитому из колеи Касдану, потом опять обратился к хозяину:

— Мы тут с коллегой все гадаем, что за тема у вечеринки?

— «Враги Рождества». То, о чем не рассказывают детям.

Милош гулко расхохотался. Его голос, слова, смех словно вырывались из глубокой пещеры. Испанский акцент только подчеркивал его низкий бас.

— Познакомься с Лионелем Касданом, майором из уголовки. Мы как раз ведем расследование, и…

— Мальчики, я так чувствую, вы будете изюминкой в моей булочке.

— Какая изюминка? Какая булочка?

Чудовище воздело руки в широких рукавах, будто дьявольский Гэндальф.

— Если я все правильно понял, вы пришли поговорить о моем счастливом детстве.

— Мы пришли расспросить тебя о Хансе Вернере Хартманне.

Он молитвенно сложил ладони, потом потряс ими, словно собираясь бросить кости:

— О, это целая эпоха!

— Рад, что ты к этому так относишься. Нам не придется играть в злых полицейских.

— Никто не угрожает Милошу. Если Милош хочет, он говорит, вот и все.

— Отлично, приятель. Тогда мы тебя слушаем.

— А ты уверен, что ничего не забыл?

Воло подумал было о деньгах. Но этот человек ничуть не походил на наемного информатора.

— Если хочешь, чтобы я говорил, — продолжал гуру, — сначала поговори со мной сам. Надо рассказать Милошу все. Что за расследование? Труп Ханса Вернера Хартманна наверняка давьым-давно гниет в могиле.

— Тебе знакомо имя Вильгельма Гетца? — спросил русский.

— Еще бы. Собачонка Хартманна. Дирижер небесных путей.

— А ты знал его… лично?

— Детка, я пел под его палочку. Во всех смыслах этого слова.

— Ты знал, что он живет в Париже?

— Всегда знал.

— Откуда?

— Он — один из завсегдатаев моего клуба. — Он улыбнулся. — Справедливость восторжествовала. В Париже он поет под мою палку! Совсем подсел на боль.

— Четыре дня назад Гетца убили.

Никакой реакции. Только иронический вздох:

— Упокой дьявол его душу.

Волокин пальцем ослабил узел галстука. Жара была невыносимой. Тяжелая черная туша Милоша только усиливала гнетущее чувство.

— По-твоему, кто мог это сделать?

— Он прожил долгую и бурную жизнь. Мотив убийства надо искать в его прошлом.

— Вот и мы так думаем.

— Поэтому спрашиваете про Хартманна?

— Мы слышали, что ты когда-то жил в Колонии «Асунсьон». Это правда?

— Кто вам сказал?

— Генерал Лабрюйер.

— Еще один постоянный клиент. Я думал, он умер.

— Можно и так сказать.

Волокин подыскивал слова, чтобы задать первый вопрос, но Милош сам открыл свой мясистый рыбий рот:

— Лучше я расскажу вам всю историю. Целиком.

Русский огляделся. Ни стула, ни кресла. Как видно, посетители мастера садомазохизма приползали сюда на четвереньках, в собачьих ошейниках. Волокин сунул руки в карманы. Касдан словно застыл на месте. Он выглядел ошарашенным.

— Я попал в Колонию в шестьдесят восьмом году. Мне тогда исполнилось десять. Я был родом из деревушки под Темуко у подножия Кордильер. Хартманн кормил и учил всех, кто хотел работать в поле, в рудниках, петь в его хоре. Нас обучали немецким обычаям, музыке, языку…

— Какой была жизнь в Колонии?

— Необычной, мой мальчик. Очень необычной. Прежде всего, время там остановилось на тридцатых годах. Я говорю о тех, из кого состояло ядро Колонии, а не о чужаках вроде нас. Женщины носили косы и традиционные платья. Мужчины — кожаные штаны. Словно мы жили в одной из германских земель.

— На каком языке они говорили?

— С нами по-испански. Между собой — по-немецки. Wie Sie befehlen, mein Herr![23]Только не подумайте, будто Колония была нацистской сектой. Вовсе нет. Скажем так, существовало некое сходство. Я помню, что повсюду веяли знамена и стяги. Со странным гербом: косой вытянутый силуэт, напоминавший нацистского орла. Над нами словно нависла тень идеала. В нем было что-то от Христа и от дьявола.

— Полагаю, там существовали жесткие правила.

— Веселого там было мало, это точно. Мы жили на полном самообеспечении. Производили все, кроме соли и кофе. Мужчинам и женщинам не разрешалось общаться между собой. Хартманн один принимал решение о браках. Кроме того, супружеские пары не имели права видеться днем. А иногда и ночью. Рождаемость строго контролировалась. На полях и в рудниках запрещалось разговаривать, свистеть и смеяться. Нас окружали охранники и собаки. Всех ограничений я вам и до завтра не перечислю…

— Все-таки назови нам и другие правила, хотя бы некоторые.

— Современную цивилизацию Хартманн считал источником заразы. Мы не имели права притрагиваться к некоторым материалам, например к пластмассе, нержавеющей стали, нейлону. А также употреблять некоторые продукты и напитки, например кока-колу. Еще нам запрещались определенные жесты, такие, как рукопожатие. Эти соприкосновения считались нечистыми. А Хартманн стремился к абсолютной чистоте.

— Современные механизмы тоже оказались под запретом?

— Нет. Хартманн был не дурак. Мы пользовались электричеством, тракторами. Немец управлял поместьем, и у него это прекрасно получалось. На самом деле там было две зоны. «Чистая», без электричества и малейших источников загрязнения, где растили детей. И электрифицированная, куда входили госпиталь, столовая и все сельскохозяйственные угодья.

— Похоже на образ жизни амишей.[24]

— В середине восьмидесятых журналист газеты «Ла Насьон» рискнул написать статью о Колонии. Он назвал ее «Амиши Зла». Название потом подхватил немецкий журнал «Штерн». Довольно верно подмечено. Хотя Хартманн не следовал какому-то определенному вероучению. Он практиковал нечто вроде синкретизма с очень жесткой христианской основой и заимствованиями из анабаптизма, методизма и даже буддизма. Кажется, он побывал в Тибете…