Игра в ложь - Рут Уэйр

Дрожащей рукой захлопываю дверь. Мэри высовывается в окно и без труда, даже не напрягая связки, произносит своим хриплым голосом:

– У этой девчонки руки в кровище, и кровища не только овечья.

– Откуда вы… – начинаю я, но к горлу подступает ком, и договорить не удается.

Мэри, впрочем, и не ждет. Поезд проехал, шлагбаум поднят, огни семафора больше не мигают. Мэри нажимает на газ и резко трогается с места, оставив меня в облаке бензинных паров.

То, что происходит, – неправильно. Я несу ответственность.

Продолжаю стоять на переезде, переваривать услышанное от Мэри. Снова мигают семафоры – приближается другой поезд, тот, что следует на юг.

Выбор у меня все еще есть. Можно вызвать такси, догнать Мэри на вокзале, прижать к стенке и выяснить, что она имела в виду.

Только, кажется, я и так знаю.

То, что происходит, – неправильно.

Второй вариант – сесть в поезд и уехать в Лондон. Через два часа мы с Фрейей будем дома. Через два часа я смогу забыть об этом кошмаре.

У этой девчонки руки в кровище.

Разворачиваю коляску, иду обратно – на мельницу.

Кейт нет дома. На сей раз в этом можно не сомневаться – поводок Верного на вешалке отсутствует. На всякий случай обхожу всю мельницу, заглядываю в каждую комнату, поднимаюсь в мансарду. Теперь здесь спит Кейт. Здесь, в бывшей мастерской Амброуза.

Дверь не заперта. Распахиваю ее – и сердце замирает. Все здесь точь-в-точь так же, как было при Амброузе, даже кисточки лежат на тех же местах. Кажется, сам хозяин войдет с минуты на минуту. Даже запах прежний – смесь скипидара, сигарет и масляных красок. И покрывало на продавленном диване – то самое, синее с белым узором – словно на китайской вазе. Только оно еще больше полиняло и обтрепалось по краям. С покрывала мой взгляд скользит к рабочему столу – а над столом, на стене, как и семнадцать лет назад, приколота бумажка.

Завязавших наркоманов не бывает; бывают наркоманы, которые достаточно долго не развязываются.

Ох, Амброуз.

Словно чья-то костлявая рука схватила меня за горло. В сердце вскипает яростная решимость. Нет уж, я докопаюсь до истины! Не ради собственного спокойствия; по крайней мере, не только ради него. Я вызнаю правду ради человека, которого любила, который дал мне приют, и утешение, и сочувствие как раз в тот период, когда я больше всего в этом нуждалась.

Не могу, подобно Люку, назвать Амброуза отцом. У меня был и есть родной отец. Тогда он был раздавлен горем, черств ко мне, занят маминой болезнью и попытками с ней свыкнуться – но все-таки. Что касается Амброуза, он заменил мне отца на время, на год. Стал тем, у кого можно искать любви и понимания, тем, кто принял меня, кто проявлял безграничное терпение – и находился в шаговой доступности. Во всех смыслах.

За это я всегда буду любить Амброуза. Мысль о его смерти – и о моей роли в этой трагедии – вселяет в меня непривычную ярость. Ярость так сильна, что заглушает голос разума, велящий немедленно бежать прочь из этого дома, возвращаться в Лондон. Ярость заставляет игнорировать ответственность за Фрейю, которая, уж конечно, подвергается здесь опасности. Ярость вытеснила все прежние страхи, перекроила поведенческие клише.

В своей ярости я уподобилась Люку.

Обшарив все комнаты, бегу вниз по шаткой лестнице, к шкафу. Хоть бы Кейт не перепрятала записку, пока меня не было.

Записка на месте. Там же, откуда Кейт достала ее только вчера; среди других бумаг, перетянутых красной бечевкой.

Мои дрожащие пальцы перебирают листки, пока наконец не натыкаются на коричневый конверт с надписью «Кейт».

Я открываю этот конверт. Я – впервые за семнадцать лет – прочитываю предсмертную записку Амброуза.

Почерк размашистый, с характерными петлями.

Моя дорогая доченька!

Как больно, как не хочется оставлять тебя одну. Я мечтал дожить до того, как ты станешь взрослой, увидеть тебя сильной, любящей, ответственной, самоотверженной. Не сомневаюсь, что ты именно такой и станешь – только уже без меня. Я мечтал качать на коленях твое дитя, как когда-то качал тебя. Этого не будет – прости. Я был безрассуден, не думал о последствиях своих действий – и вот теперь исполняю то, что должен исполнить. Других способов все исправить я не знаю. Я поступаю так, чтобы больше никто не страдал.

Не вини никого, моя радость. Я ухожу добровольно и с миром. Помни, моя дорогая Кейт, что я принял это решение из любви к тебе. Долг отца – защищать своих детей, и я совершаю то, что одно способно защитить тебя. Я не хочу, чтобы ты жила с чувством вины – оно подобно тюрьме. Я тебя люблю, и вот моя последняя просьба: живи, люби, будь счастлива. А главное – поступай так, чтобы случившееся не было напрасным.

Твой любящий папа.

В горле ком, боль так сильна и остра, что слезы грозят хлынуть на бумагу, смыть написанное.

Наконец-то – через семнадцать лет – до меня дошло.

Теперь я, кажется, понимаю, что Амброуз пытался сказать Кейт, какую жертву он принес. …не хочу, чтобы ты жила с чувством вины… совершаю то, что одно способно защитить тебя… я тебя люблю, и вот моя последняя просьба… поступай так, чтобы случившееся не было напрасным…

Господи, где логика?

Что вы наделали, Амброуз?

Что вы наделали?

Трясущимися пальцами достаю телефон, печатаю сообщение Фатиме и Тее:

Вы мне нужны. Пожалуйста, приезжайте. Гемптон-Ли, в шесть вечера.

Письмо прячу в карман, коляску с Фрейей выкатываю за порог. Почти бегу от мельницы – и не оглядываюсь.

Уже без двадцати двух семь. Крохотная кофейня на перроне, с которого поезда отправляются в Лондон, закрылась. Шторы опущены, на двери соответствующая табличка. Фрейю от сырости защищают капор коляски и флисовое одеяльце, предусмотрительно подложенное мною под сиденье. Но Фрейя устала, хнычет, я же совсем озябла. Руки в гусиной коже. Пытаюсь растереть их, чтобы кровь побежала быстрее.

Приедут или нет? До четырех часов сообщений не было, а потом мой мобильник разрядился. Неудивительно – я ведь, сидя в кафе с видом на море, каждую минуту проверяла, нет ли нового сообщения, не пришло ли письмо по почте. Ждала ответа.

Отсылая отчаянное «Вы мне нужны», я не сомневалась: девочки тотчас примчатся на мой зов. А сейчас… сейчас сомневаюсь. Но и уйти не могу. Без телефона нельзя же назначить им новое место встречи. Что, если они все-таки приедут, а меня нет?

Я дохожу до конца перрона, разворачиваюсь, иду назад. Теперь меня уже просто трясет. Ужасно холодно. Стараюсь игнорировать нарастающее недовольство Фрейи. На часах – 18.44. Может, напрасно я жду?

Перрон пуст. Но вот издали доносится, все усиливаясь, глухой гул. Вздрагиваю, прислушиваюсь. Да, точно. Это поезд. Из Лондона. Хрипит громкоговоритель, слышится металлический голос: