Дневник моего исчезновения - Камилла Гребе

– Я многое вспомнила. Я по-прежнему не помню, что произошло в ту ночь, когда мы с Петером пропали, но я знаю, что он…

Она несколько раз моргает.

– Мертв? – подсказываю я.

Ханне кивает, но ничего не говорит. Взгляд ее устремлен в окно.

– Вы бы хотели вспомнить все, что случилось в Урмберге? – спрашиваю я.

Ханне откладывает булочку в сторону, выпрямляет спину и смотрит на меня.

– Честно говоря, не знаю, – отвечает она. – Зависит от многого. Некоторые вещи лучше не вспоминать.

И добавляет:

– А ты? Сложно быть таким храбрым?

Я снова смущаюсь и не знаю, что на это сказать.

– Нет. Да. Немножко.

– Почему сложно? – спрашивает она, надкусывая плюшку.

Я обдумываю вопрос.

– Сложно отыскать в себе храбрость. Думаю, все могут быть мужественными, нужно только заглянуть поглубже внутрь себя.

Ханне кивает.

– Ты не только смелый, но и умный. И как же ты нашел в себе храбрость?

Я смотрю в окно. Берит исчезает между елями, Йоппе крутится вокруг ее ног. С крыши капает вода на подоконник.

– Мне нужно было сначала сильно испугаться.

– Ммм, – Ханне кивает с таким видом, словно прекрасно понимает, что я имею в виду, как если бы была экспертом в вопросе храбрости.

На самом деле странно, что я сижу тут и вот так с ней разговариваю. Ни с кем из взрослых я не говорил об этих вещах. Но с Ханне я могу быть честным, она не потерпит фальши. Прочитав ее дневник, я так много о ней узнал, что просто обязан рассказать что-то о себе взамен.

Справедливость превыше всего.

– В наше время людям недостает храбрости, – говорит Ханне, глядя в окно на церковь.

Может, она думает о том, что находится за церковью, – о приюте для беженцев.

История о том, как Магнус держал беженку и ее дочь у себя в подвале, была на первых полосах всех газет и на всех телеканалах с того дня, как Маргарета упала со скалы Эттеступан и умерла. А когда выяснилось, что Малин была дочерью беженки, сюда съехались журналисты со всего света.

Они называли Магнуса «Палачом из Урмберга», а его подвал «Комнатой смерти». Кто-то даже собирается писать книгу о произошедшем.

Сага сказала, что это самое страшное, что ей доводилось слышать за всю жизнь. Учительница на уроке обществознания сказала, что, возможно, Магнус и Маргарета не считали жизни Азры и Нермины ценностью из-за их происхождения.

Иностранные журналисты звонили папе и предлагали деньги за интервью со мной.

Он послал их к черту.

Журналистам доверять нельзя. Особенно если они из больших городов – таких как Стокгольм, Берлин, Лондон или Париж.

Мы еще немного болтаем, потом возвращается Берит и начинает убирать со стола.

– Но, Берит, я все уберу, – обещает Ханне.

– Не стоит.

– Я помогу, – поднимается Ханне.

– Сиди, прошу тебя, – усаживает ее обратно на стул Берит.

Я ухожу от Ханне и Берит в приподнятом настроении.

Перед тем как завести мопед, достаю мобильный и посылаю смс.

Буду через пять минут.

Надеваю шлем и еду по проселочной дороге. Еду с поднятым козырьком. Теплый ветерок обдувает лицо. Вдоль дороги просевшие грязные сугробы, повсюду прозрачные лужи талой воды.

Сворачиваю направо после Урмберга и проезжаю еще пару сотен метров, перед тем как остановиться.

Вокруг меня лес просыпается к жизни после долгой холодной зимы. Маленькие папоротники вылезают из коричневой прошлогодней листвы, птицы заливаются на деревьях. Ярко светит солнце, пахнет влажной землей и хвоей.

Сага уже там.

Она стоит посреди дороги, засунув руки в карманы джинсов.

Ветер развевает голубые волосы.

Я обнимаю ее, она обнимает меня в ответ. Достаю дневник и пролистываю до страницы с кровавым отпечатком руки Ханне.

Кладу руку поверх отпечатка. Она полностью его закрывает.

Сага делает то же самое.

Я в который раз думаю о том, как я благодарен Саге за то, что она простила меня. Она больше не держит на меня зла из-за того, что я скрывал от нее дневник. И какое счастье, что ее мама рассталась с тем говнюком Бьерном и ей больше не грозит быть искалеченной в сауне.

Я листаю дневник назад. Читаю хорошо знакомый косой почерк.

«Я сожгу этот дневник…»

– Позволь мне? – просит Сага.

Я киваю и думаю о том, что сказала Ханне.

Некоторые вещи лучше не вспоминать.

Сага роется в кармане, достает зажигалку, чиркает большим пальцем по колесику и подносит пламя к тетради.

Огонь с треском впивается в сухие страницы. Языки пламени лижут листы, и на секунду кажется, что текст срывается с пузырчатой желтоватой бумаги и парит в воздухе, обретая новую жизнь.

Словно история Ханне больше не заперта в ее дневнике.

Я опускаю горящий дневник на гравий и наблюдаю за тем, как огонь пожирает страницу за страницей и подбирается к обложке. Бумага чернеет, тонкие черные хлопья сажи уносятся прочь вместе с ветром.

Сага сжимает мою руку в своей.

– Идем?