Соломон Крид. Искупление - Саймон Тойн

Отпустив поводья мула и ухватив то, что висело за моей спиной, я пошел навстречу дикарям. Двое подняли луки, прицелились, но я вытащил из-за спины бледного Христа, поднял перед собой, и на грубых лицах отобразилось удивление. Я был рад увидеть, что каменную дикарскую невозмутимость нарушило столь обычное чувство, и поднял крест выше, держа его перед собой, словно щит. С ним я шел вперед.

Первый всадник остановился передо мной, двое других разъехались в стороны, не спуская с меня черных бездонных глаз. Первый заговорил с ними, дикари развернулись и поскакали прочь, забрасывая на скаку луки за спину.

Я шел. Оставшийся дикарь глядел на меня. С шеи его лошади свисали скальпы. Я приблизился настолько, что мог уловить его запах: смерть и кровь.

Наконец я остановился и воткнул крест в землю, словно загонял столб, отмечающий границу моего владения. Конь дикаря вздрогнул и слегка отпрянул, заставив седока дернуть поводья. Я мог лишь гадать о том, какие зверства наблюдало это животное, истый адский скакун с потеками крови на боках, с человеческой кожей и волосами, свисавшими с упряжи, – и все же тварь устрашилась Христа.

Тень омрачила лицо дикаря, он плюнул наземь, пробормотал слово, звучавшее как «син» или «шин», стукнул коня пятками в бока, развернулся и устремился за собратьями.

Сжимая трясущимися руками распятие, я наблюдал за тем, как варвары растворились в дрожащем жарком мареве. Я встретил зло лицом, вооруженный лишь верой. И победил.

В форт Хуачука я вернулся на день раньше, чем ожидал, потому что больше не крался, не прятался по лощинам, не спускался в низины. Я больше не боялся того, что меня заметят. Ничто не могло причинить мне вред.

Я въехал в ворота и направился прямо к конторе землемера, где обозначил свой маршрут, вымеряя пальцами на карте путь, занявший у меня долгие дни. Достигнутое мною место не было ясно обозначено на картах, и чиновникам пришлось прислать индейца-скаута, чтобы уточнить мои владения.

Было странно наблюдать одежду цивилизованного человека на дикаре, после того как я столь недавно видел его полунагих соплеменников среди пустыни. Я описал мое путешествие: рощу мескита у сухой реки, двойной пик на изогнувшемся подковой хребте рыжих гор. Когда я упомянул это место, лицо индейца омрачилось так же, как лицо его дикого собрата. Индеец указал на карту в месте, где белизну нарушала лишь тонкая линия гор, обрывавшаяся посреди пустоты.

– Чидн, – произнес он то самое слово, которое выговорил дикарь в пустыне.

– Чидн чука, – повторил он, и в глазах его родились подозрение и страх.

Я знал, что слово «чука» означает «гора», потому что форт Хуачука был назван так из-за Громовых гор, обступивших его. Я спросил скаута, что означает «чидн», и тот, заглянув на мгновение мне в лицо, снова уставился в карту, будто не смог выдержать взгляда.

– «Чидн» – значит «дух», – ответил скаут в обычной дикарской равнодушной манере. – «Чидн чука» – «гора духов». Мои люди не ходят туда. Это место мертвых, а не живых. Плохое место.

Все то время, пока готовили мои бумаги, я размышлял, отчего дикарь назвал меня «чидн», а затем уехал, по-видимому объятый страхом.

Ответ явился несколькими днями позже, когда я возвращался с нанятыми людьми и фургонами, груженными инструментами и припасами, чтобы занять свою землю и начать добычу. Наверное, тогда я в последний раз ощутил довольство жизнью. Заявка моя была зарегистрирована, никто не мог покуситься на мое владение, сержант Лайонс сидел в колодках, обвиненный в измене и убийстве, а я должен был построить церковь. И обладал всем нужным для того. Я был уверен в будущем. И в том, что оставлю после себя.

Я увидел ее на четвертый день странствия, когда вдалеке показалась подкова гор. Она оказалась прямо на моем пути, пойманная стволом большого сагуаро. Ее будто специально оставили для меня таким образом, чтобы я обязательно увидел. Несомненно, это было не случайно. Я подъехал – и мое сердце воспрянуло, распознав находку. Сохраненная неким чудом пропавшая страница из моей Библии! Я остановил мула, соскользнул наземь, сердце билось в радостном предвкушении того, как я восстановлю целостность моей Библии, и я осторожно отделил страницу от колючек.

Страница истрепалась в блужданиях по глухомани, бумагу истерли пыль и песок, так что напечатанные слова были едва видны. Я перевернул страницу – и сердце едва не остановилось в груди. О, если бы оно и в самом деле остановилось! О, если бы я умер перед тем, как увидеть написанное на другой стороне страницы! Но я увидел и прочел, и свет вытек из моей жизни, и я по-настоящему понял, что потерял.