Каменная пациентка - Эрин Келли

Джесс вытер нос тыльной стороной рукава. Это оставило склизкий след соплей и слез на его кожанке.

– Тот большой мост над дорогой, ты когда-нибудь поднималась на него? Потому что прямо сейчас это выглядит чертовски заманчивым приглашением, скажу я тебе. – Я не понимала, являлись эти слова случайным порождением пьяного разума или же бессвязностью из-за нервного срыва. Стратегия была одинаковой для обоих случаев. Потакать Джессу, или, вернее, демонстрировать ему уважение, которое так часто оказывали мне самой, когда мои мысли разбивались одна о другую. – Они преследуют меня, мал… Хонор. Гребаные акулы.

– Акулы? – Если у него случались видения, то кто-нибудь должен был заметить это много недель назад! Но Джесс продолжил говорить, и я поняла, что это не плод его воображения.

– Я хотел купить Мэдисон правильную коляску, понимаешь? Одну из тех, с большими колесами, которая складывается и превращается в автомобильное кресло.

У меня в голове возникла картинка: мамочки с колясками и стаканчиками кофе навынос, идущие по трое в ряд по тротуару, но…

– Какое это имеет отношение к делу?

– Мэдисон должна была родить в тот же месяц, в который родился мой сын. Николас, который живет в Испании. Так что я даже рад был поднапрячься. Мне не хватало всего несколько сотен. Заем до зарплаты, и это только предполагалось, что до зарплаты, но затем пришлось оплатить школьную поездку, чтобы все вышло как следует, ну и все… ты берешь следующий, чтобы покрыть предыдущий, и не успеваешь опомниться, как три штуки превращаются в тридцать и… я не знаю, черт возьми, что дальше делать. Я продал свою машину, заложил свой велосипед. – Джесс втянул голову в плечи от стыда и словно стал меньше ростом.

Я пришла в ужас. Мне показалось, это похоже на какой-то фильм Кена Лоуча^[26]. Я внезапно почувствовала себя до отвращения избалованной. Если бы у меня имелись на счету деньги, я бы сразу перевела их ему, но я могла предложить кое-что еще.

– Тебе надо попросить у моих родителей! – От звука своего голоса я представила пузырь, в котором живу, так ярко, что почти увидела переливчато-маслянистое мерцание его поверхности. – Они одолжат тебе – мама не оставит тебя в такой беде.

Джесс выглядел так, будто я пырнула его ножом, а затем сгорбился еще ниже на своем стуле:

– Знаешь что? Она могла бы… Если бы я попросил вежливо.

– Ты хочешь сказать, что просил ее, а она ответила «нет»? – Я никогда не умела скрывать свои чувства: наверняка на моем лице сейчас отразился ужас.

– Нет, малышка, – ответил он. – Я не просил ее. Не беспокойся за меня.

Я присела возле его ног:

– Ты не можешь прийти сюда и сообщить, что попал в беду, излить передо мной душу, а затем сказать, чтобы я не беспокоилась! Я должна немедленно помочь. Я могу попытаться продать несколько своих работ. Это не твоя вина, это дерьмовая неправильная система, она отвратительна. Мы могли бы воспользоваться «GoFundMe»!^[27]

Джесс издал грустный смешок.

– Я пришел сюда не для того, чтобы просить тебя о деньгах. Мне не следовало тебя в это впутывать, – он вытер щеки. – Мы едва знаем друг друга. Я не должен тебя втягивать, прости. Я разберусь с этим сам, а тебя оставлю в покое. Я просто блефовал, когда звонил твоей маме. Это несправедливо по отношению к тебе. Я больше не соображаю, что творю. – Он поднялся на ноги, и я тоже встала.

– Джесс. Ты говорил, что вы сделали в молодости какую-то глупость.

Джесс шагнул ко мне так близко, что на мгновение я подумала – он собирается меня поцеловать; но прежде чем я успела отступить, Джесс взял меня за подбородок странным отеческим жестом, который смотрелся почти жутковато.

– Спроси у своей мамы, малышка, – произнес он, а затем вышел, оставив меня запутавшейся в гремящей бусинами и качающейся веревочной занавеске.

Я немедленно почувствовала, что лезвия зовут меня, будто ущелье, вырезанное в моей плоти, закрыло бы то, которое угрожало открыться под ногами. Я представила голос доктора Адиль: «Только ты можешь принять ответственность за эту часть своего поведения». Но мы не на приеме, подумала я, глядя на татуировочную иглу. Карл Маркс сказал, что единственное противоядие от душевных страданий – физическая боль, и я никогда не слышала лучшего объяснения того, что я делала.

Имелся другой вариант, конечно. Я могла бы позвонить маме и спросить ее, что происходит. Лезвие. Телефон. Лезвие. Телефон. Экран засветился у меня в ладони прежде, чем я поняла, что сделала выбор, и я поздравила ту часть себя, которая желала процветать; она не всегда успевает вовремя.

Я разблокировала экран, толком не зная, что собиралась спросить у мамы, кроме того, что начала бы с визита Джесса и посмотрела бы, как она отреагирует, а потом решила бы, что делать. Я оказалась права: там было десять пропущенных звонков от мамы и множество отчаянных текстовых сообщений, призывающих меня позвонить ей. От последнего я чуть не выронила телефон в раковину.