Восьмая личность - Максин Мей-Фан Чан

Чувствуя себя после сеанса одурманенной, я иду по коридору с липким линолеумом цвета овсянки.

«А ведь было не так уж плохо», — говорю я, обращаясь ко всем, кто есть внутри.

Отвечает только Долли, она улыбается.

«Хочу мороженого», — требует она, убегая куда-то вбок.

«Позже, — отвечаю я и треплю ее за подбородок. — Сейчас только девять».

Долли недовольно кривится. Запахи столовской еды вытесняют весь свежий воздух, что попадает сюда через открытые зарешеченные окна.

«Здесь воняет», — морщится она.

Я отмечаю, что все двери открываются наружу, чтобы нельзя было забаррикадироваться. Об этом я узнала, когда вместе с Анной смотрела документальный фильм о юных правонарушителях. У Анны странное пристрастие ко всему, где рассказывается о жизни в неволе животных или людей. Иногда она привлекает к этому и меня. Думаю, это как-то связано с ее стремлением обезопасить меня. Исправить то, что не получилось исправить до ухода отца, когда он жесткой рукой правил в нашем доме и когда она изо всех сил старалась левой рукой защитить меня, а правой отбивалась от отца. Однако у нее плохо получалось противостоять его злобному характеру. Ей не хватало сноровки, чтобы уворачиваться от его подлых кулаков.

Я вдруг замечаю, что какая-то женщина с тяжелой массой растрепанных светлых волосы смотрит на меня из-за кулера. Она буравит меня взглядом, а когда я подхожу ближе, быстро отворачивается, словно засмущавшись. Присев на корточки за кулером, она принимается постукивать по его корпусу. Дико испугавшись, я бросаюсь к двери. Ее жуткий взгляд действует мне на нервы, постукивание служит мощным и острым напоминанием о моих собственных навязчивых состояниях.

Снаружи я вижу прекрасный сад и красивого садовника, который сражается с огромным кустом белой кружевной гортензии. Я иду к кованым воротам «Глендауна», и цветы и птичьи трели волшебным образом отсекают меня от того, на что мир навесил ярлык сумасшествия.

* * *

Покачиваясь вместе со всеми пассажирами, я еду в метро. Я прижимаюсь затылком к стенке, и в моем сознании возникает образ Дэниела: рыжие волосы, широкие плечи, голубые глаза, мягкая и добрая улыбка.

«Он знает, — заявляет у меня в голове Раннер, — он заметил переключение, когда кто-то из других вышел на Свет. Он читает нас. Он знает».

«Ты так думаешь?» — Я обеспокоена: уж больно рано он узнал о моих других личностях.

«Я точно знаю», — отвечает Раннер.

* * *

Когда я приезжаю, Элла и Грейс уже на месте. Они заняли столик в кафе за торговым центром, в котором я готова только разглядывать одежду, но не покупать. Я издали машу им и вижу, что Элла набросила себе на плечи тот самый позаимствованный у меня свитер цвета мяты. Грейс сделала то же самое, только у нее свитер красный.

— Алекса! — кричит через весь зал мой Здравый смысл.

Ее волосы уложены в такой же аккуратный «боб», как у Дороти Паркер, а поверх надет бордовый берет. Такой фирменный стиль она выбрала два года назад, когда начала работать в «Джин&Ко» — магазине одежды для повернутых на джинсе, для тех, кто, вмылившись в самые обтягивающие джинсы, застегивает молнию с помощью вешалки для одежды.

Три лохматых парня — на вид им далеко за тридцать — поворачивают головы и провожают взглядами идущую ко мне Эллу. Смотрят, как она целует меня в губы. Она поворачивается к ним, затем изящным движением плеч сбрасывает свитер и улыбается.

Я замечаю «Бытие и ничто» Сартра, прикрытое женским модным журналом. Философия и мода не так-то легко уживаются, однако если добавить капельку искусства, то получается очень живенькая «шведская семья».

— Привет, Симона^[8], — говорю я.

— Привет, Челка, — кокетничает Элла.

Я обнимаю Грейс. Она на мгновение отрывается от «Снэпчат», и я вижу у нее на носу желтоватый прыщик.

— Вы уже заказали? — спрашиваю я.

Элла легким движением поправляет берет.

— Гм. — Она пожимает плечами и водружает на нос огромные темные очки в роговой оправе. — Заказывай для себя. Мы уже позавтракали.

— Здесь сплошная обдираловка, — говорит Грейс и добавляет: — Пять баксов за смузи! — За что получает от Эллы недовольное хмыканье.

Появляется официантка.

— Я еще думаю, — говорю я.

Официантка еле заметно вздыхает, однако я сразу же замечаю ее раздражение. По недовольно искривленным пухлым губам.

— Злобная корова, — фыркает Грейс, когда официантка отходит.

— Ш-ш-ш! — обрывает ее Элла.

— Да, злобная! Ты видела, как она смотрела на нас?

Элла обрывает непрошеные катышки на красном свитере Грейс.

— Я тут подумала, — говорит она, когда Грейс отодвигается от ее руки, — мне нужна новая работа.

— Что это вдруг? — спрашиваю я.

— Я на мели, — без обиняков отвечает она. — Тебе хорошо. Ты сможешь покинуть «Глен», когда твоя фотокарьера пойдет вверх. Ты прекрасно двинешься дальше.

— Дальше?

— К чему-то лучшему.

— Элла, ты говоришь глупости.

— Пф. — Она подкрепляет свое несогласие изящным взмахом руки. — Кстати, ты отправила свое портфолио на ту вакансию, что ты хотела получить?

— Да, я включила в него твои портреты на пустоши. Помнишь?

Она закатывает глаза.

— Да, помню. И что теперь?

— Я, наверное, подожду и посмотрю, вызовут ли меня на собеседование. Было бы здорово работать на Джека Карраскейро. Знаешь, в колледже я часть своего диплома написала по его фотографии.

— Уверена, что вызовут, — обиженно говорит она. — И на работу возьмут. А вот мне что делать?

В настоящее время я работаю на полставки на Юстон-роуд, в китайском ресторане, отпускающем обеды на дом. Объявление о найме на эту работу я случайно увидела в окне с грязной занавеской и красными бумажными фонариками, когда шла в школу — я тогда училась в старшем классе.