Синдром - Джон Кейз

Едва раздался звонок, врач открыл дверь, и Нико отпрянула от неожиданности.

– Нико!

– О-о-ох! Господи, Док, ты меня напугал! – воскликнула она и лучезарно улыбнулась, входя в прихожую.

– Прекрасно выглядишь, – заметил Дюран, закрывая дверь. – Здоровый загар. Хотя теперь, наверное, в ходу другая концепция: «Да здравствует бледность!»

Он помедлил, окинул ее взглядом, стараясь при этом не проявлять своей мужской сущности. Задачка не из легких, когда перед тобой стоит прелестная особа на шпильках и в розовой обтягивающей юбочке размером с косынку.

– Как дела, где пропадала?

Нико пожала плечами:

– Да так, на пляже.

– Серьезно? На каком?

Гостья покачала головой:

– Название вылетело из головы.

Доктор проводил ее в кабинет.

– Ого, да у тебя новое приобретение?! – Никки указала на коврик у камина.

Дюран посмотрел на кроваво-красный турецкий кирман с традиционными узорами и кивнул:

– Да. Недавно обзавелся.

– Ни за что не поверю, что ты выбирался в магазин.

Психиатр покачал головой, беспомощно улыбнувшись:

– Я заказал по каталогу.

– Док, тебе надо чаще бывать на воздухе – ты бледен, как призрак.

Собеседник пожал плечами:

– Времени не хватает. К тому же теперь бледность действительно в моде.

Кабинет мало чем отличался от гостиной – разве что встроенными в потолок осветителями да тяжелыми шторами на окнах. В обстановке преобладали нейтральные тона: на кремовых стенах висели акварельные пейзажи в черепаховых рамах, мебель закрывали бежевые чехлы. Здесь же красовались и дипломы Дюрана.

Вместе с огромного размера мебелью и подушками, разложенными на диване, дипломы и свидетельства были призваны завоевывать доверие клиентов: степень бакалавра в Брауне, докторская по клинической психологии в Висконсине, по флангам – сертификаты Американского совета психологического гипноза и Общества когнитивных психотерапевтов.

– Располагайся, – сказал Дюран, садясь за письменный стол. – Я просмотрю записи, найду кассету – и начнем.

– А что, обязательно записывать все сеансы? – пожаловалась Нико и, сбросив туфли, плюхнулась на диван.

– Да, – усмехнулся Дюран, вставляя кассету в магнитофон. Нажал кнопку «Запись» и, повернувшись к компьютеру, стал набирать что-то на клавиатуре. – Ты же знаешь, это не моя прихоть – страховая компания требует.

– Док, я все равно не буду с тобой судиться.

– К сожалению, именно так все и утверждают.

Дюран ввел пациентку в легкий транс. Она расслабленно лежала на диване с закрытыми глазами, на лице застыло безмятежное выражение. Низкий, баюкающий голос психиатра направлял ее по воображаемому ландшафту, следуя привычной последовательности образов:

– Ты идешь вдоль прохладного ручья по мягкой влажной тропке. Задержись ненадолго. Слышишь? Вода журчит. Лист плывет по воде, как маленький корабль, и ты провожаешь его взглядом. Вот его прибило к камню, но тут же освободило течением, он закружился в потоке и скрылся за поворотом. Как красиво перекатывается по дну вода, лаская камни…

На миг Нико нахмурилась: Дюран начал уводить ее от ручья. Теперь ее лицо слегка напряглось: исполняя волю психотерапевта, она, скорчившись, пролезла под колючими ветками. На лбу пролегли морщинки, пока Никки продиралась сквозь густые заросли – и вернулась легкая, блаженная улыбка, едва она ступила на мягкую, пружинящую под ногами луговую зелень.

– Твое лицо ласкает легкий ветерок, он ворошит волосы и гладит траву…

Вслед за Дюраном Никки отворила белую калитку, ведущую на поросшие мхом ступени в рассеянной тени листвы, и спустилась к уединенному прудику. Села на поваленный ствол укутанного мхом дуба и залюбовалась танцующим на воде солнечным зайчиком, что пробрался сквозь завесу крон. Левая рука Нико свесилась с дивана и, путешествуя по ковру, окунулась в прохладу озерца.

Никки снова в укромном уголке, где никто и ничто не может причинить ей зла. Дюран понаблюдал, как мерно поднимается и опускается грудь девушки, а потом стал выводить пациентку в прошлое:

– Давай вернемся в то время, когда ты была девочкой.

– А я и сейчас не мальчик.

– Нет, маленькой девочкой. Двенадцать лет… одиннадцать… десять. Вспомнила?

Нико беспокойно поерзала на диване и кивнула. Дюран, сидевший в высоком кресле в паре шагов от пациентки, подался вперед и в который раз принялся с удивлением следить за переменами на ее лице – настороженность умудренного жизнью человека сменилась детской непосредственностью. И даже голос Никки теперь звучал по-детски.

– Где мы? – спросил Дюран.

– В Южной Каролине.

– А твои приемные родители?

– М-м… дома. У нас большой белый коттедж за городом.

– Расскажи мне о нем.

– Ты и так знаешь.

– Мне бы хотелось услышать еще раз.

Она нахмурилась.

– Там колонны – высокие колонны, как в старинных богатых домах. Только на наших краска облезает. И там, где ее нет, видно, что они не каменные, а деревянные – собраны из дощечек, а теперь вот расклеиваются. Наверное, скоро упадут.

– Что ты видишь? – спросил Дюран.

– Крыльцо.

– Хорошо… Что еще?

– Деревья.

– Какие именно?

– Простые деревья. Дубы. Дом стоит в конце маленькой дороги.

– Длинной подъездной аллеи, – поправил Дюран.

– Длинной подъездной аллеи с гнилыми дубами по обе стороны.

– Живыми дубами, – уточнил психотерапевт.

– Да, наверное. Все считают их здоровскими, только мне они не нравятся. Они старые и мерзкие.

– Недолюбливаешь их?

– Терпеть не могу!

– Почему?

– Потому что… Ну, как сказать…

– Почему же?

– Они жуткие.

– Жуткие? Как это?

– На них паутина.

– Ты хочешь сказать, «бородатый мох»? – подсказал Дюран.

– Ага.

– И что в том плохого? – продолжал доктор.

Нико свела брови, задумалась и молча покачала головой в ответ.

– У тебя с ними связаны какие-то неприятные воспоминания? – спросил Дюран.

Пациентка поежилась и кивнула:

– Угу.

– Дек что-то делал с этим мхом?

Никки уткнулась головой в подушку:

– Он запутывал его в волосы. В безлунные ночи.