Записки мертвеца - Георгий Апальков

ямке, пару раз прервавшись на перекур. Артём угостил меня сигаретой, и я решил, что невежливо будет отказываться. На первых нескольких затяжках кашлял я здорово и никак не мог взять в толк, зачем люди курят. На кой чёрт всасывать в себя дым, а потом задыхаться и отплёвываться? Но всё дело было в привычке. К середине своей первой сигареты я уловил суть этого тлетворного занятия, и у меня получилось даже поймать тот самый кайф, ради которого всё и затевалось. Этот кайф ненадолго придал мне сил: я решил, что если где-нибудь раз в час прерываться на такой вот перекур, который будет служить своего рода наградой за усердие, то и работа перестанет казаться таким уж тяжким ярмом. Артёма моя неопытность позабавила, как и мои наблюдения касательно кайфа и сочетания его с работой. Я вдруг ощутил, будто между нами рухнула какая-то невидимая стена, и дальше разговор наш пошёл ещё лучше. Артём, наконец, рассказал хоть что-то о себе, найдя для своего рассказа удачную отправную точку в моей истории.

— …и щиты там везде были исписаны, — говорил я, подходя вплотную к моменту аварии, после которой мы оказались здесь, — Да и стены — тоже. Про генерала этого было много написано, или кто он там…

— Полковник, — поправил меня Артём.

— А, точно, забыл.

— Что написано-то было?

— А, да всякое. «Старков — мразь» или типа того. И ещё кровью как будто: красная надпись была.

— Из пацанов кто-то, наверное, автограф оставил. Кто из города так и не вышел.

— Каких пацанов? — спросил я.

— Да не знаю я. Знал бы — сказал. Нас же не одна рота там была — несколько.

— В смысле «нас»? Ты тоже из военных что ли?

— Военных, х-ха… Ну да, — ответил Артём.

— И ты тоже город отбивал?

— Отбивал… Фарш крутил на отбивные.

Артём ухмыльнулся, и в ухмылке его промелькнуло нечто до крайности зловещее.

— Ну так… Так а здесь-то ты как оказался? — решил спросить я.

— Пришёл, ствол сдал и оказался, — ответил Артём, будто бы снова потеряв желание говорить.

— Так от Старкова ты, получается, ушёл?

— Получается, ушёл.

— А почему, если не тайна?

Артём вздохнул, перестал копать и облокотился на лопату. Потом он взял её, с размаху воткнул в землю, достал из кармана пачку сигарет и закурил. Потом — предложил мне. Я снова не отказался.

— Да тему полковник придумал, — начал Артём, — Говорит, мол, с холодами надо в город вернуться и всё мясо с улиц убрать, подчистую.

— Мясо?

— Мертвечину. Мы их всех мясом звали — так короче. Типа: «Мясо слева! Одиночными — огонь!» Не говорить же: «Заражённые получеловеки на десять часов, наизготовку, товарищи солдаты, извольте лупить кучно и по головам!»

— А-а. Ясно. А что там про «вернуться»?

— А что про «вернуться»? А… Ну, короче, идея полкану в голову гениальная пришла. Он же гений у нас, офицер, академии кончил. Говорит, мол, холодно станет — мясо медленнее будет, а то и вообще замёрзнет нафиг. И это, мол, хорошее время, чтобы город зачистить. Закончить нашу успешную июльско-августовскую операцию, завершившуюся тактическим отступлением за реку, плавно переросшим в отступление стратегическое.

По тому, как становились длиннее предложения, которыми говорил Артём, можно было понять, что обсуждаемая тема ему интересна. Было ясно, что его мёдом не корми — дай перемыть кости бывшему командиру, и что это одна из немногих вещей в этой жизни, которые ему всё ещё интересны. Я старался не прерывать его поток мысли и не мешать ему. Но мне не давал покоя один только вопрос. Я решил, что задам его и после этого уже точно не буду перебивать своего нового знакомого.

— А какой смысл зачищать город, если атомная станция взорвалась, и воздух над городом теперь ядовитый? Люди ведь туда всё равно в своё жильё не смогут вернуться. И жить там те, кто остался, тоже не смогут.

— Но они и уйти из города не смогут, пока мясо по улицам ходит и жрёт всё, что дышит. Помирать их теперь что ли оставить? Это первый момент. А второй момент — он такой, почти религиозный. У Старкова своя вера есть: он верит в то, что все байки про аварию на станции — это туфта, и что на самом деле автоматика на ней перевела энергоблоки, реакторы — или как там всё это называется — в подобие спящего режима. И что не было там никакого взрыва, про который все тут говорят.

— А как же дым, который со стороны городка со станцией все видели? — снова не удержался и спросил я.

— По канону его веры, это был дым с нефтебазы в той же стороне. Мол, там что-то мощно бахнуло — отсюда и дым. Итого получается, что в этом мире горящих нефтебаз, уцелевших станций и розовых пони у города нашего ещё есть шанс. Всего-то надо отправиться в атомный моногородок-спутник и взять под контроль хотя бы станцию, хотя бы одной ротой. Потом восстановить подачу энергии каким-то чудом: так меньше народа в городе перемёрзнет. Затем — снова зайти в город и методично вычистить его от медленного, промёрзшего мяса. Итого, вся операция стоит на вере в то, что станция цела и невредима; в то, что мясо на морозе становится медленнее; и в то, что идея с мобилизацией шпаны по деревням не провалится, а увенчается успехом.

— Идея с мобилизацией?

— С ней самой. Она уже идти должна полным ходом, кстати. Я-то сбежал ещё на моменте, когда роту послали на станцию, радиоактивным пеплом дышать. Собственно, я в этой роте и был. И я ещё в августе, пока с интернетом всё нормально было, читал про эту станцию: что она точно рванёт — к гадалке не ходи. Дым этот, правда, про который тут говорят, я сам не видел, но пацаны многие про него рассказывали. Оттуда и байка эта про нефтебазу родилась: не видел бы никто дым — и выдумывать ничего не пришлось бы. Короче, у меня не было желания лезть в зону отчуждения только потому, что нашему гениальному командиру кажется, будто там всё нормально. Поэтому я свалил. Рота у нас там правда была — полтора человека. До станции точно никто живым не добрался.

— Откуда знаешь?

— Да потому что задача самоубийственная — вот откуда! От начала до конца дичь. Лезть в дымящийся реактор и по ходу дела ещё мясо отстреливать с половиной нормы боекомплекта. Говорил там одному, что валить надо — не послушал. Вот и пришёл сюда я один.