Песня для пустоты - Эндрю Пьяцца

Первыми внутрь вошли морпех с пленницей, которая немедленно забилась в угол лазарета, как можно дальше от нас. Я кивком отпустил ее конвоира и занялся Джеком.

– Куда его, доктор? На койку? – спросил сержант Бэнкс.

– В кресло, – сказал я. – Привяжите запястье к подлокотнику. И не отходите далеко; возможно, его придется держать.

Джек все еще был под воздействием лауданума, но боль от ампутации – боюсь, неизбежной – никаким опиумом не заглушишь. Когда мы усадили юношу и надежно закрепили поврежденную руку, я осторожно снял повязку и приступил к осмотру.

– Мистер Бэнкс, будьте добры, поднесите лампу, – попросил я.

Он прислонил китайский меч, который вручил Джеку на куттере, к моему столу и взял лампу. В ее свете я смог как следует рассмотреть рану юного гардемарина.

Дело обстояло и хуже, и лучше, чем я ожидал. Добрая половина кисти была раздроблена безвозвратно. Тем не менее оставалась надежда, что большой и указательный палец удастся сохранить.

По опыту я знал, насколько важно спасти даже такую малость. Иные хирурги при виде подобной раны, скорее всего, оттяпали бы кисть целиком, чтобы не тратить время и силы. Однако я слишком часто наблюдал, как мучаются мужчины, оставшиеся без одной руки. С каким трудом они застегивают пуговицы. С какими неудобствами режут мясо, не имея возможности придержать его вилкой. И если есть шанс сохранить хоть немного, хоть часть подвижности, я непременно попробую. Хотя это будет ужасно больно.

– Прошу, доктор, не отнимайте мне кисть, – тонким голосом взмолился Джек. Он так хотел выглядеть храбрым, но по-прежнему был всего-навсего мальчишкой.

– Обещаю, что постараюсь оставить как можно больше.

– Я не могу без кисти. Как же я тогда стану офицером?

– Джек, послушай меня. – От вранья сейчас не было никакой пользы. – Часть твоей кисти уже мертва. Мертва. Если ее оставить, в ней разовьется гангрена, которая будет тебя травить. Травить, понимаешь?

– Нет, нет, она мне нужна. – Юноша слабо задергался в кресле, пытаясь высвободить привязанную к подлокотнику руку.

– Она убивает тебя, Джек; это уже не ты. Ее не спасти. Поздно. Я оставлю столько живой части, сколько смогу. Наберись мужества. Будет… будет больно.

На лице стоящего рядом сержанта Бэнкса читалась мрачная решимость. Он повидал немало ампутаций на своем веку и знал, что сейчас произойдет.

– Какие распоряжения, доктор? – спросил он.

– Дайте ему что-нибудь в зубы, – сказал я. – А потом держите крепко, пока я работаю.

Уж не знаю, кому из нас двоих хуже: мне, которому придется отпиливать несчастному кисть, или же Бэнксу, который должен в это время удерживать вырывающегося, плачущего ребенка.

Я постарался внутренне отстраниться, представив изувеченную кисть куском глины, бесчувственным, лишенным жизни и пользы. В этом состоит странная двойственность хирурга: ты переживаешь за пациента, чтобы как можно лучше ему помочь, но вместе с тем не даешь привязанности и эмоциям отвлекать тебя от работы.

Вот только все это бесполезно. Едва лезвие пилы врезалось в кисть, и рука задергалась, и раздался мальчишеский крик, я почувствовал, что мои глаза застилают слезы. Я как мог отгонял их, думая лишь о глине, которую нужно отсечь.

Резать мышцы и пилить кость мало того что неприятно, так еще и весьма нелегко. Человеческое тело – крепкий орешек. Искру жизни загасить нетрудно, а вот глина, в которую ее вдохнули, так просто не поддается.

Наконец Джек потерял сознание от боли, и я смог завершить работу в тишине. Три пальца и сопутствующий им кусок кисти лежали в заляпанном кровью ведре, будто объедки жарко́го. Я смотрел на свои ладони – красные, как у мясника. Ну, хотя бы я сделал все, что в моих силах. Хотя бы сохранил Джеку большой и указательный палец.

Еще раз осмотрев культю, я туго перемотал ее свежими бинтами. Сержант Бэнкс не сводил глаз с ведра и его отвратительного содержимого. За всю операцию он не проронил ни слова.

– Благодарю, мистер Бэнкс, – сказал я. – Знаю, как это было непросто.

Оглянувшись на китаянку, которая сжалась на койке в углу, он процедил: «Чертовы дикари», – и вышел из лазарета.

Я взял первую попавшуюся тряпку и стал вытирать руки от крови, стараясь загнать чувства поглубже в трюм подсознания, чтобы не уйти на дно целиком. Потом я ощутил на себе внимательный взгляд девушки и, собравшись с силами, поднял голову.

– Как мальчик себя чувствует? – спросила она по-кантонски.

Она сидела, обхватив колени, как на куттере, и так же продолжала дрожать, хотя уже не мерзла и была закутана в одеяло.

Я все еще не решил, в каком тоне с ней общаться.

– Как тебя зовут?

– Цзя-ин.

– Цзя-ин, – повторил я. – Цзя-ин, он потерял половину кисти, и отрезал ее я. Как, по-твоему, мы оба себя чувствуем?

Она уставилась в пол.

– Он такой маленький. Ему не место на военном судне.

«Что ж, в этом наши мысли сходятся», – подумал я, но вслух произнес:

– А тебе какое дело?

– Я спасла его. Там, в море. И предупредила тебя о взрыве.

– Почему?

Она задумалась, явно подбирая слова, однако ответить не успела. Нашу беседу прервал раскатистый голос капитана Андерсона.

– Итак, доктор, – пророкотал он, входя, – как ваш пациент?

Капитанский бас привел Джека в чувство; тот зашевелился в кресле и рассеянно уставился на замотанную бинтами культю. Воспользовавшись тем, что юноша еще не вполне пришел в себя, я задвинул ведро с окровавленными ошметками под стол и накинул сверху тряпку.

– Три пальца пришлось отрезать, капитан, остальные должны зажить. Если, конечно, обойдется без инфекции.

– Будем молиться, чтобы обошлось. А это у нас что? – спросил он, кивком указывая на прислоненный к столу клинок.

– Китайский меч, – вялым голосом ответил Джек. – С первой захваченной джонки. Мистер Бэнкс сказал, чтобы я оставил его себе.

– Верно, верно. Мистер Бэнкс подобрал вам отличный трофей, мистер Перхем. Этот клинок принадлежал офицеру или вельможе. Видите, какой он прямой и обоюдоострый? Как бишь он зовется, доктор?

– Цзянь, – ответил я.

– Точно, цзянь. И взгляните на затейливо украшенные ножны. Добрый образчик. Вы согласны, доктор?

– Определенно, сэр, – кивнул я. – Обычные солдаты носят тяжелые кривые сабли – дао. Этот же, как вы верно сказали, скорее всего, принадлежал какому-нибудь богачу или высокородному господину.

– Не потеряйте его, мистер Перхем. Будет вам прекрасная память о первом сражении. Все превосходно отзываются о вашем поведении в бою. Мистер Бэнкс