Усмешка тьмы - Рэмси Кемпбелл

Я счищаю почтовый скотч с конверта. Распарываю скобы. Слышу, как они звякают легонько об пол, слышу, как Кирк делает осторожный шаг… Почему-то не слышу Колина, но это сейчас неважно. Страницы вываливаются мне прямо в руки. Я оскаливаюсь. Со злой ухмылкой на лице подбиваю их, переворачиваю лицевой стороной к себе… и на первой же странице – вижу:

Корьерат Абби ночиллась в Говвилуде. Егго ппервый – деббутны – филм нозыввался «Ббальшой Вичерний Перепалохх»…

И вот тогда-то ухмылка примерзает к моему лицу.

Вот именно тогда, когда скрюченными пальцами я пролистываю рукопись – и не нахожу ни одного внятного предложения, ничего в том виде, в каком оно выходило из-под моей руки, именно тогда мои сведенные судорогой губы складываются для следующих слов:

– Он был здесь. Он сюда входил.

Я смотрю на Кирка. Протягиваю ему рукопись нетвердой рукой, но он, качая головой, поднимает руки к лицу. Его глаза расширяются, а уголки губ гнутся в какой-то виноватой улыбке.

– Чего ты улыбаешься? – дрогнувшим голосом спрашиваю я у него. – Это что, игра какая-то, по-твоему? Как такое вообще возможно, объясни мне?

Его белеющие в тусклом свете зубы размыкаются – вываливая столь же бесцветный язык, кончиком облизывающий губы, все еще искривленные улыбкой более нетерпеливой, нежели виноватой.

– Мне очень жаль, Саймон, – говорит он наконец. – Я пытался.

Слова он произносит четко и ясно, но все равно я поначалу не могу в них вникнуть.

– Ты – пытался – что?

– Я пытался остановить это, но у меня не вышло.

Он все еще держит руки у лица, медленно поднимая их все выше и выше, будто пытаясь поддержать края своей ухмылки, чтобы та не сползла. Он не просто улыбается, он… двусмешничает, и при мысли об этом мой рассудок окутывает черная паутина, а я погружаюсь в ставший материальным мрак.

– Ты это не всерьез, да? – умоляющим голосом спрашиваю я. – Это какая-то шутка.

– Нет, – качает Кирк головой. – Это был я.

Я хватаюсь за углы стола. Как бы мне ни хотелось бросить его в Кирка, я понимаю – мне сейчас самому нужна какая-то опора, чтобы не грохнуться наземь.

– Но ЗАЧЕМ? Какой в этом был смысл?

– Смысла в этом было даже больше, чем в твоих переживаниях в последнее время, – мне чудится, или он в самом деле произносит это весьма самоуверенно? – Ты ведь видел его, правда? – спрашивает он с абсурдно-ревнивой ноткой в голосе. – Видел, как он выкидывал свои трюки. Он или что-то, им потревоженное.

– А ты? – спрашиваю я в тон ему. – Ты-то его видел?

– С того самого момента, как вычитал о нем в твоей диссертации и стал искать информацию. Я думал, если ты закопаешься в его историю глубже, чем я, он отвлечется. Оставит меня. Я, конечно, должен был догадаться, что так я просто сделаю его… эту тварь… сильнее.

Его голос снова исполнен сожаления, и в моей голове окончательно и бесповоротно воцаряется хаос. Мне с трудом удается задать вопрос:

– То есть ты говоришь, что тебе удалось найти о нем что-то… чего не нашел я?

– Одну только книгу с несколькими страницами о нем. Что-то про сюрреалистов. На французском.

Мой собственный голос доходит до меня с трудом:

– И что ты сделал?..

– Исписал поля пометками. И продал. Не спрашивай, что я писал. Там была какая-то бессмыслица. Знаю, мне следовало сжечь ее. Но даже если хочешь – не получается, так ведь? Всегда хочется поделиться им с кем-то еще. Сейчас это уже не имеет значения. Мы его теперь никак не остановим.

– Почему?

– Ты выпустил его в Интернет. Для него… для той силы, которую он представляет… это идеальная среда. Он ждал ее появления целый век. Почти каждый может попасть в нее. А из Интернета он может проникнуть почти в каждого.

– Значит, ты утверждаешь, – говорю я с растущей злостью, – что все это его вина – все, что ты сделал?

– Зависит от того, о чем ты спрашиваешь.

И как ему только удается все время улыбаться? Я вцепляюсь в столешницу с такой силой, что ее края едва ли не режут мне руки.

– Я спрашиваю о том, заставлял ли он тебя постить это дерьмо.

– Я такого не говорил.

Я делаю все возможное, чтобы отмахнуться от чувства, что все пройденное мной меняется, обретает новый смысл – и эти изменения наползают на меня, захлестывают с головой.

– Что же, в таком случае, ты сказал?

– Что я не смог остановить тебя. Я знал, что все без толку. У Интернета закон простой: что запостил – то и правда. Он позволяет нацепить любую маску. Именно об этом механизме он и твердил все время.

– Если Табби, по-твоему, столь плох для всего мира, почему же сегодня вечером ты не помешал нам всем посмотреть тот фильм?

– Я пытался, если ты помнишь. Но если бы я стал настаивать, всем бы стало интересно, почему я так делаю, – его улыбка окрашивается какой-то слабой эмоцией – теперь это не просто застывшая маска. – Ну а вообще, зачем оттягивать неизбежное? Теперь, благодаря тебе, он не просто мертвая пленка. Ты – наглядный пример того, как он влияет на людей. Никто из живущих не знаком с ним ближе тебя.

Он беззастенчиво валит всю вину на меня одного, и это обидно. Интересно, что будет, если я заставлю его признать один маленький известный мне факт… Но я открываю рот – и слова вылетают даже раньше, чем я успеваю их осмыслить:

– Есть еще Марк. Марк знает больше.

– Нет, Саймон, – говорит Кирк таким тоном, будто я умалишенный, а он врач, которому нужно меня разубедить. – Сдается мне, ты ошибаешься. Как такое возможно?

– Он подсел на тот фильм, где Табби на сцене. Пересматривает его снова и снова.

– Ну и ладно. Скоро это не будет иметь значения.

– Не будет иметь значения? – повторяю я, растягивая губы в улыбку, заставляющую челюсть болезненно пульсировать.

– Да, потому что скоро Табби – то, что скрывается за его образом, – будет везде. Распространится, как болезнь. Вот увидишь.

Его оскал больше не выглядит виноватым. Теперь это оскал триумфатора.

– Ты тоже сейчас кое-что увидишь, – процеживаю я сквозь зубы. – Ты… клоун.

Я бросаюсь к нему через стол, и комната вдруг чернеет – погружается в темноту, как и я сам.

Проходит немало времени, прежде чем я могу уловить хоть какой-то свет в кабинете. Вроде бы что-то мерцает – или мне просто чудится. Похоже, даже небо за окном исчезло. Я напрягаюсь, чтобы различить какой-нибудь ориентир, и слышу, как нечто скользкое шлепает о ковер, будто упав с высоты человеческого роста. И я спотыкаюсь об это нечто – обо что-то дряблое и распухшее – и окончательно теряюсь во мраке. Слышу, как оно ползает по полу, издавая звук сдутого воздушного шара, в который залили воду. Поворачиваться спиной к этому страшно, но мне нужно найти окно… хотя этот тусклый прямоугольник на краю поля зрения вполне может быть просто подсвеченным участком стены. Когда он вспыхивает на долю секунды – на один удар сердца – чуть ярче, чем прежде, я резко разворачиваюсь и смотрю прямо перед собой.