Черный телефон - Джо Хилл

– Первый раз она явилась через несколько месяцев после смерти. Сказала, что это место – не мое. Понятия не имею, с чего она решила отобрать у меня кинотеатр – мы ведь прекрасно ладили. Тебе тоже предложила убираться?

– Что она здесь делает? – спросил Алек, будто не расслышав.

В горле все еще стоял ком. Наверное, глупый вопрос…

Гарри долго и недоуменно смотрел на него сквозь толстые очки и, наконец, тряхнув головой, объяснил:

– Она несчастна. Умерла, не досмотрев «Волшебника», вот и тоскует. Могу ее понять. Отличный был фильм. Я бы на ее месте чувствовал, что меня ограбили.

– Эй! Есть здесь кто-нибудь? – послышался голос из вестибюля.

– Минутку! – крикнул Гарри, бросив на Алека страдальческий взгляд. – Девушка-киоскер вчера сообщила, что намерена уволиться. Даже времени найти замену не дала.

– Это… из-за призрака?

– Что? Черт, да нет. Она уронила в попкорн накладной ноготь, так что я приказал ей: больше никакого маникюра. Кто обрадуется, обнаружив в стакане ноготь? А она говорит: сюда ходит полно знакомых мальчиков, так что без маникюра ей работать неприятно. Предложила мне продавать попкорн самому, – рассказал Гарри, выбираясь из-за стола с газетной вырезкой в руке. – Вот, почитай, здесь о ней все написано. И не убегай, мы с тобой еще не закончили, – строго предупредил он, хмуро глянув на Алека.

Тот проводил Гарри взглядом, размышляя, что означает его просьба, и поднял вырезку. Некролог… Бумажка была ветхой, помятой, с выцветшим шрифтом – похоже, ее не раз перечитывали. Звали девушку Имоджен Гилкрист, на момент смерти ей исполнилось девятнадцать. Работала в канцелярском магазине на Уотер-стрит. Родители – Колм и Мэри – пережили свою дочь. Все дружно вспоминали о ее заразительном смехе и прекрасном чувстве юмора, рассказывали, как Имоджен любила кино: смотрела все, что выходило в прокат, посещая премьерные показы. Могла перечислить актерский состав любого фильма – какой ни назови. Имоджен была словно фокусница – вспоминала даже имена актеров, занятых в эпизодах. В старшей школе она возглавляла драматический кружок, принимала участие в каждой постановке, продумывала декорации и освещение. «Считал, что она станет кинозвездой, – говорил ее преподаватель драматического искусства. – С такой внешностью, с таким искренним смехом… Попадись она на глаза хорошему режиссеру – назавтра проснулась бы знаменитой».

Прочитав некролог, Алек осмотрелся. Гарри еще не вернулся. Он перевел взгляд на вырезку, осторожно погладив ее уголок. Как несправедливо! У него начало жечь глаза. Только расплакаться не хватало… Уж совсем ни в какие ворота. Что это за мир, где молодая, веселая, полная жизни девушка на ровном месте умирает! Алек сознавал, что странно так переживать по совершенно незнакомому человеку, однако вспомнил Рэя и письмо президента с выражениями «пал смертью храбрых», «защищая свободу» и «Америка гордится». Вспомнил, как они с Рэем смотрели «На линии огня» в этом самом кинотеатре: сидели рядышком, касаясь друг друга плечами и закинув ноги на соседние кресла. «Только глянь на Джона Уэйна, – заметил брат. – Для него потребовалось бы два бомбардировщика – один вез бы Джона, другой – его яйца». Глаза Алека нестерпимо защипало; дыхание сперло. Он потер мокрый нос и попытался не разрыдаться в голос.

Вытерев лицо подолом рубашки, Алек положил некролог на стол и занялся разглядыванием афиш и коробок с кинолентами. В углу комнаты валялся завиток пленки – на десяток кадров. Интересно, из какого фильма? Подобрав обрывок, он рассмотрел на пленке девушку с закрытыми глазами и запрокинутым лицом: вот-вот поцелует обнимающего ее мужчину. Алеку хотелось, чтобы и его когда-нибудь так поцеловали. Как волнительно держать в руках кусок настоящего фильма! Повинуясь внезапному порыву, он спрятал пленку в карман и вышел из офиса на лестницу.

Куда пропал хозяин кинотеатра? Сверху донеслось тихое жужжание и какие-то щелчки. Ага, проектор! Похоже, Гарри меняет бобину.

Алек забрался по ступенькам и вошел в будку киномеханика – темное помещение с низким потолком и парой квадратных проемов, выходящих в зрительный зал. Огромный «Витафон» – тусклая махина из нержавеющей стали – стоял у одного из окошек. Гарри примостился сбоку, склонившись к амбразуре, через которую в зал падал луч проектора. Услышав шаги, Парселлс бросил на Алека короткий взгляд, однако не прогнал – лишь кивнул и снова отвернулся к окошку.

Алек осторожно подобрался ко второму проему – можно? – и прислонился к стеклу, разглядывая темный зал.

Кинотеатр был залит глубоким голубоватым светом от экрана: тот же дирижер, тот же оркестр. Диктор объявлял следующую часть. Алек скосил глаза вниз и легко нашел свое место в пустом правом углу задних рядов. Он подсознательно ожидал увидеть ее, с задранным вверх лицом и капелькой крови на губе – вдруг заметила наверху его, Алека? Сразу нахлынули страх и непонятное возбуждение, однако ее в кресле не было, и Алек удивился своему разочарованию.

Заиграла музыка; запела скрипка, забирая то высокие, то низкие ноты, затем тяжело заухала духовая секция – прямо военный марш! Взгляд Алека переместился на экран – переместился и застыл. По спине пробежал озноб, руки покрылись мурашками.

На экране поднимались из могил мертвецы; целая армия водянисто-белесых призраков восстала из земли, уходя в ночь. Плечистый демон, оседлавший вершину горы, манил к себе покойников. И они пошли. Истлевшие саваны развевались на изможденных телах; лица мертвецов были тоскливы, печальны…

Алек задержал дыхание, чувствуя, как в груди поднимается волна страха и удивления.

Демон расколол гору, и разверзся Ад. В расщелине вспыхнули огни, внизу запрыгали, затанцевали бесы. Алек понял: фильм про войну, про его брата, погибшего ни за что ни про что на тихоокеанских рубежах – Америка гордится. Фильм об искалеченных воинах, о том, как их промокшие раздутые тела покачивались в прибое, бьющем в дальневосточный берег. Это была картина про Имоджен Гилкрист, дочь Колма и Мэри, которая так любила кино и умерла в девятнадцать лет от кровоизлияния в мозг, непристойно раскинув ноги в проходе зрительного зала. Фильм рассказывал о молодых парнях, молодых здоровых парнях, в телах которых понаделали дырок, и жизнь уходила из них толчками артериальной крови; их мечты не сбылись, их планы пошли прахом. О парнях, которые любили и были любимы, – они ушли, чтобы уже не вернуться.

«Я, Гарри Трумэн, сегодня молюсь за него…», «…считал, что она станет кинозвездой…» – вот и все, что от них осталось.

Где-то далеко прозвонил церковный колокол, и Алек поднял взгляд на экран. Ряды мертвых таяли во тьме, а демон распахнул огромные черные крылья, спрятав глаза от надвигающейся зари. Музыка наплывала негромкими, вкрадчивыми волнами. В холодном небе появились проблески голубизны; зародился рассвет, озарив кроны берез и северных сосен.

Алек досмотрел фильм, испытывая чуть ли не религиозный трепет.

– А мне больше нравится «Дамбо», – буркнул Гарри, щелкнув выключателем на стене.