Сфинкс - Тобша Лирнер

На шейхе была традиционная полосатая джеллаба берберов, и сидел он, скрестив ноги, на коврике на полу глинобитного дома. Выглядел он лет на семьдесят. Со шрамом на лице, зигзагом бежавшим по щеке и через нос. Он остановился на полуфразе, окинул меня безразличным взглядом и, снова повернувшись к Амелии, продолжил разговор, который они вели с тех пор, как мы приехали в древний город Сиву. Хотя большинство из того, что они говорили, я не понимал — общение шло на местном диалекте, — но уловил слово «сестра» и заинтересовался, какие же между ними были отношения.

Я пил предложенный мне сильно ароматизированный розовым сиропом черный чай и ждал, когда Амелия объяснит, что происходит. Наконец она повернулась ко мне.

— Шейх Сулейман — бербер и мой старинный друг. Здешняя община очень древняя. Они и еще несколько бедуинов — вот и все люди, которые живут теперь в Сиве.

Шейх что-то сказал, и они рассмеялись.

— Он просил предупредить вас: не надо разгуливать среди сборщиков фиников.

Мне не удалось скрыть, что я сбит с толку его словами.

— Здесь существует древний закон, согласно которому мужчины — сборщики фиников должны оставаться девственниками до сорока лет. Шейх боится, что ваши голубые глаза могут вскружить им головы.

Слегка обиженный, я посмотрел на бербера, тот ответил насмешливой улыбкой.

— Нам не пора? — спросил я Амелию, не в силах забыть об упрятанном в рюкзак астрариуме и прислушиваясь к коварному гудению больших электрических часов, неуместно стоящих рядом с богато украшенным кальяном. Мое время было на исходе. И каждый раз, когда взгляд падал на скользящие по циферблату стрелки, у меня сжимало горло.

Амелия положила ладонь мне на колено.

— Терпение. У шейха есть для нас дар, который мы должны взять с собой.

Бербер кивнул, встал и вышел из комнаты. А я не сдержался и спросил:

— Почему он назвал вас сестрой?

— Потому что я и есть его сестра. — Амелия подошла к стоявшему в алькове низкому сундуку. — Это принадлежало моему мужу… — Она открыла сундук, достала фотографию и протянула мне.

На снимке на фоне окруженного пальмами прудика стояла молодая женщина в камуфляже, а рядом с ней — юный бербер с винтовкой. Они улыбались в объектив, рука мужчины лежала на талии женщины, но их лица были напряжены, словно этот миг был всего лишь временной передышкой.

— Здесь похоронен мужчина, которого я любила, — продолжала Амелия. — Он был местным шейхом. Снимок сделан в сорок третьем году. Мы были женаты две недели и уже сражались с Роммелем. Немецкие войска печально прославились в Сиве тем, что осквернили этот пруд — купальню Клеопатры. Они плавали в нем голыми. Люди говорили, что из-за этого немцы и потерпели поражение. — Она так нежно касалась фотографии, что, казалось, почти ласкала. — Он был единственной любовью моей жизни.

Теперь я понял, почему, когда мы шли по улочкам этого древнего городка с домами из белой глины, крытыми пальмовыми листьями, и пронзительно кричавшими ослами, пожилые соплеменники здоровались с Амелией так, как если бы она была уважаемым мужчиной. Ее запомнили с тех пор, как во время Второй мировой войны она воевала в этих краях.

— Его убили через несколько дней после того, как был сделан этот снимок, — объяснила Амелия и спрятала фотографию в сундук.

— Сочувствую.

— Любите, пока способны. В жизни ничто не постоянно, кроме того, что ничто не постоянно. Старая арабская пословица.