Кровь и лед - Роберт Мазелло

— Им приказали атаковать русскую артиллерию, но их разбили наголову, — произнесла она. — Противник расставил пушки на холмах по всем сторонам долины. Урон был чудовищным. Я работала денно и нощно, как и моя подруга Мойра, и все остальные медсестры, но мы все равно не справлялись с притоком раненых. Происходило очень много сражений, и очень много солдат гибло или становилось калеками. Наших возможностей на всех не хватало.

Она перенеслась в прошлое и снова переживала события минувших дней; это читалось в ее глазах.

— Я уверен, вы сделали все, что было в ваших силах, чтобы помочь.

На ее лице отразилась скорбь.

— Я делала то, что было даже за гранью моих сил, — без обиняков заявила она. Взгляд ее затуманился, словно Элеонор прокручивала в памяти события, которые, несомненно, все еще преследовали ее. — Мы все столкнулись с тем, к чему были совершенно не готовы.

После этого она будто отключилась от внешнего мира, очевидно, полностью поглощенная наплывом воспоминаний.

Это случилось во второй вечер с того дня, как Элеонор обнаружила Синклера в госпитале. Перед тем как навестить его в палате, она незаметно стащила из аптеки несколько предметов первой медицинской помощи, в том числе и пузырек морфина. Препарат был на вес золота, поэтому мисс Найтингейл очень строго следила за тем, как он расходуется. В тот час Элеонор уже полагалось вернуться в отделение медсестер, но вместо того, чтобы готовиться ко сну, она осторожно спустилась по винтовой лестнице с турецким фонарем в руке и отправилась в палату для лихорадочных. Несколько солдат, во тьме ошибочно приняв Элеонор за мисс Найтингейл, прошептали ей вслед слова благословения.

— После какой битвы это произошло? — мягко уточнил Майкл.

Его голос вывел ее из состояния оцепенения.

— Балаклавской.

— В каком году это было?

— В тысяча восемьсот пятьдесят четвертом. В конце октября. А казарменный госпиталь был так переполнен, что солдаты лежали на полу плечом к плечу…

Памятуя о том, что по соседству с лейтенантом лежит шотландец — тот самый ветеран, который в бреду предупредил ее о том, что с Синклером что-то нечисто, — Элеонор решила, что если он тоже будет сильно страдать, она разделит содержимое пузырька между ними обоими. Но когда медсестра вошла в палату, выяснилось, что это уже ни к чему. Над телом шотландца склонились два санитара с платками на лицах и стягивали на нем боковые стороны грязной шерстяной подстилки. Элеонор успела мельком увидеть лицо несчастного: оно было белым, как выкрашенный известью забор, а кожа напоминала сморщенную кожуру фрукта, из которого высосали все соки и выскребли мякоть.

— Добрый вечер, мисс, — поприветствовал ее один из санитаров. — Я — Тейлор.

Этого лопоухого, который помогал проводить фатальную для Француза ампутацию, она хорошо запомнила.

— А это Смит, — добавил он, указывая на плотного малого, который проворно сшивал между собой два края одеяла.

Теперь замызганная подстилка послужит усопшему одновременно и саваном, и гробом, а его тело свалят в одну из братских могил на близлежащих холмах.

На счет «три» они оторвали мертвеца от пола, и Тейлор под платком-маской тихонько хихикнул:

— Да этот горемыка не тяжелее перышка.

Когда они покинули палату, унеся с собой раскачивающееся в одеяле тело, Элеонор опустилась на только что освободившееся на полу пространство и сосредоточила внимание на Синклере. Тот, к огромному ее облегчению, выглядел неожиданно окрепшим.

— А сколько всего медсестер было в корпусе мисс Найтингейл? — продолжал выспрашивать Майкл.

— Не много — две дюжины от силы. Многие впоследствии заболели и умерли, но я и Мойра остались, — устало ответила она. — Я нашла Синклеру свежую рубашку и бритву. Сначала я лезвием срезала ему волосы — они кишели вшами, — а потом помогла побриться.

— Должно быть, он был очень вам благодарен.

— В кармане у меня лежал пузырек с морфином.

— Вы ему его дали?

На ее лице проявилось странное загадочное выражение.

— Нет. Он казался таким поздоровевшим, что я решила приберечь лекарство… из боязни, что у него в будущем возникнет рецидив и морфин еще может понадобиться. — Она подняла глаза. — Его было очень тяжело достать.

— Как и сейчас. Одна из немногих вещей, которые не изменились, — ответил Майкл. — Но очевидно, ваш друг поправился. Полагаю, вы испытали огромную радость, да и гордость, наверное.

— Гордость?

Гордость от чего? Ей никогда в жизни не пришло бы в голову говорить про себя в таких словах. С тех пор как Элеонор узнала о дьявольской жажде Синклера (и стала помогать ее утолять), она уже не испытывала никакой гордости. А после того как впервые удовлетворила и собственную потребность, не чувствовала ничего, кроме постоянного отвращения к самой себе.

— Что вы сделали после того, как он выздоровел, а война закончилась? Оба возвратились в Англию?

— Нет, — ответила она, помолчав несколько секунд. — Мы так и не вернулись домой.

— Почему?

А как им было возвращаться, учитывая, в кого — или во что — они превратились?

В то время как Синклер поправлялся, Элеонор, напротив, начала сдавать. Посещение палаты с лихорадочными не прошло без последствий, и уже на следующее утро Элеонор почувствовала начальные признаки болезни — слегка кружилась голова, а кожа покрылась липкой горячей испариной. Она изо всех сил старалась скрыть лихорадку, поскольку понимала, что как только ее отстранят от обязанностей, она не сможет видеться с Синклером; но долго это не продлилось. Зайдя с миской ячменной похлебки в палату, медсестра запуталась в собственных ногах и вывернула суп на пол. Благо еще, что не рухнула прямо на Синклера. Тот успел ее подхватить и позвал на помощь.

В палату нехотя вошел санитар с платком на лице и окурком сигары, заткнутым за ухо, но, увидев, что плохо сделалось не очередному умирающему солдату, а Элеонор, ускорил шаг.

Синклер выглядел подавленным, и девушка уже в полубессознательном состоянии постаралась его успокоить, заверив, что с ней все будет в порядке. Элеонор препроводили в сестринское отделение в башне, где Мойра немедленно дала ей глотнуть портвейна (для нее всегда было загадкой, как подруге удавалось раздобыть выпивку) и уложила в постель. Из того, что происходило в последующие дни, Элеонор почти ничего не помнила, за исключением встревоженного лица Мойры и… нависшего над ней Синклера в ту проклятую ночь.

Элеонор умолкла и только теперь заметила, что журналист держит маленькую машинку, издающую тихий шуршащий звук. Она находилась словно в прострации.

— Так почему вы больше не вернулись в Англию? — повторил вопрос Майкл.

— Там нам были бы не рады, — сказала она наконец, опираясь на руки за спиной. — Не в то время и не таким, как мы… Мы стали персонами… как же это называется… — Ее начинал смаривать сон, а мысли страшно путались. По-видимому, подействовало лекарство, которое дала ей доктор. — В общем, людьми, которых изгоняют из собственной страны.