Дьюма-Ки - Стивен Кинг

В кабинете, кроме Дарио и Джимми, я увидел мужчину, которогораньше не встречал. Дарио представил его как Джейкоба Розенблатта, бухгалтера,который вёл счета галереи «Скотто». Моё сердце ёкнуло, когда я пожимал егоруку. Мою пришлось вывернуть, потому что он подал правую, как поступалобольшинство. Что делать, это мир правшей.

— Дарио, у нас какие-то проблемы? — спросил я.

Дарио поставил серебряное ведёрко на стол Джимми. В нём,усыпанная кусочками льда, чуть под наклоном стояла бутылка шампанского«Перрье-Жуэ». В галерее подавали хорошее шампанское, но не настолько хорошее.Пробку вытащили недавно, из зелёного горлышка шёл лёгкой парок.

— Это похоже на проблемы? — спросил Дарио. — Я бы попросилЭлис привести вашу семью, но кабинет слишком маленький. Кто тут должен быть,так это Уайрман и Джек Кантори. Где они, чёрт бы их побрал? Я думал, ониприедут вместе.

— Я тоже. Вы звонили в дом Элизабет Истлейк? В «Гнездоцапли»?

— Конечно, — кивнул Дарио. — Пообщался с автоответчиком.

— Медсестра Элизабет не взяла трубку? Энн-Мэри? Он покачалголовой.

— Только автоответчик.

Перед моим мысленным взором возникла сарасотскаяМемориальная больница.

— Мне это не нравится.

— Может, они втроём едут сюда, — предположил Розен-блатт.

— Думаю, это маловероятно. Элизабет слишком ослабла, оназадыхается. И больше не может пользоваться ходунками.

— Я уверен, что скоро всё прояснится, — вмешался Джимми. — Апока нам следует поднять фужеры.

— Вы тоже должны поднять фужер, Эдгар, — добавил Дарио.

— Спасибо, вы очень добры, я бы с радостью с вами выпил, ноза дверью моя семья, и мне хочется показать им остальные картины, если вы невозражаете.

— Мы понимаем, — сказал Джимми, — но…

Его прервал Дарио, голос его звучал предельно спокойно:

— Эдгар, выставка продана. Я посмотрел на него.

— Простите?

— У вас не было возможности пройтись по галерее и заметитьвсе красные метки. — Джимми улыбался, лицо его пылало. — Все картины и рисунки,выставленные на продажу, куплены.

— Но… — Мои губы онемели. Я наблюдал, как Дариоповорачивается и берет с полки над столом поднос с фужерами (с таким жецветочным рисунком, что и на бутылке «Перрье-Жуэ»). — Но за «Девочку и корабльномер семь» вы запросили сорок тысяч долларов!

Из кармана простого чёрного костюма Розенблатт досталсвернувшуюся в рулон бумажную ленту, определённо из счётной машинки.

— Картины проданы за четыреста восемьдесят семь тысячдолларов, рисунки — за девятнадцать. Итого — чуть больше полумиллиона. Этосамая крупная сумма, которую когда-либо зарабатывала галерея «Скотто»,выставляя лишь одного художника. Потрясающий результат. Поздравляю.

— Все проданы? — Я едва услышал собственный голос и перевёлвзгляд на Дарио. Тот кивнул и протянул мне фужер.

— Если вы примете решение продать «Девочку и корабль номервосемь», я уверен, что эта картина принесёт сто тысяч долларов.

— Двести, — поправил его Джимми.

— За Эдгара Фримантла, на старте блестящей карьеры! —произнёс тост Розенблатт и поднял фужер. Мы последовали его примеру и выпили,не зная, что моя блестящая карьера, с чисто практической точки зрения, ужезакончилась.

Тут мы прокололись, мучачо.