Кровь и лед - Роберт Мазелло

— А оделся… почти как мы здесь.

Она поставила чашку прямо на телевизор, затем сняла парку и положила ее на потертую софу из искусственной кожи. На Элеонор оказалась старая одежда, правда, выстиранная и тщательно выглаженная, поэтому выглядела гостья словно оживший персонаж старинной картины. Темно-синее платье с пышными рукавами, белыми воротничком и манжетами, белая брошь из слоновой кости на груди, кожаные черные туфли, застегнутые выше щиколотки, а волосы зачесаны назад и подхвачены на затылке янтарным гребешком, который Майкл впервые увидел только сейчас.

Она бросила взгляд на стол, за которым застала журналиста, и спросила:

— Я оторвала вас от работы?

— Нет. Пустяки.

Ему меньше всего хотелось, чтобы ей на глаза попались записи Экерли, поэтому он вернулся к столу и быстро сложил бумаги в аккуратную стопку, сверху прикрыв ее рекламой пива.

— Вас что-то беспокоит, — неожиданно заявила она.

— Неужели?

— Вы постоянно поглядываете на дверь. Вас действительно так пугает, что меня могут обнаружить?

«Глянь-ка, все подмечает», — подумал Майкл.

— Я не о себе пекусь, а о вас, — ответил он.

— Почему-то люди только и делают, что пекутся обо мне, но, как ни странно, в результате я же и страдаю, — промолвила она задумчиво.

Она подошла к пианино и легонько пробежалась пальцами по клавиатуре.

— Можете поиграть, если хотите.

— Не смогу, пока оркестр… — Она махнула рукой в сторону волшебного источника музыки. Ее мягкий голос с типичным английским акцентом напоминал Майклу речь героинь из старых фильмов по романам Джейн Остин.

Он выключил проигрыватель — она посмотрела на него, как на волшебника, который внезапным жестом руки сотворил чудо, — и пододвинул банкетку к пианино.

— Прошу, — пригласил он ее сесть. Хоть Элеонор и мялась в сторонке, Майкл видел, что ей очень хочется что-нибудь сыграть. — Назвался груздем — полезай в кузовок.

Майкл догадывался, что пословица ей знакома.

Она улыбнулась и… как-то странно моргнула. Веки ее сомкнулись и разомкнулись медленно, почти как затвор старинного фотоаппарата. Майкл окаменел. Неужели все вокруг для нее вдруг сделалось, по выражению Экерли, «выцветшим» и она только что «восстановила изображение»?

Отбросив сомнения, она подобрала юбку, уселась на фортепианную скамью и занесла тонкие белые пальцы над клавишами, не касаясь их. Майкл в который раз кинул взгляд на дверь и тут же услышал начальные аккорды старинной народной песни «Барбара Аллен», известной ему по старому черно-белому фильму «Рождественская история». Он снова посмотрел на Элеонор с высоты своего роста — голова девушки склонилась над клавиатурой, но глаза опять закрыты. Пару раз она ошибалась нотами, останавливалась и вновь начинала с того места, где запнулась. Сейчас она выглядела так, словно… унеслась куда-то очень-очень далеко. Словно после долгого времени наконец очутилась в месте, по которому сильно тосковала.

Стоя у нее за спиной, Майкл поначалу то и дело поглядывал на дверь, словно караульный, но потом плюнул на все и стал просто слушать музыку. За исключением небольших помарок, играла Элеонор здорово. Она исполняла песню с такой страстью и упоением, словно с помощью музыки выплескивала все чувства, накопившиеся в душе за долгие годы забвения.

Закончив играть, она продолжала сидеть неподвижно с закрытыми глазами. Наконец открыла их — какие же они зеленые и живые, подумал Майкл, — и сказала:

— Боюсь, я немного разучилась.

— На то у вас есть уважительная причина.

Она кивнула и печально улыбнулась.

— А вы играете? — спросила она.

— Только «собачий вальс».

— А что это?

— О, это сложнейшая вещь, доступная только настоящим маэстро.

— Правда? Хотелось бы услышать. — Она стала подниматься с банкетки.

— Не вставайте, — остановил он ее. — Выступление займет всего несколько секунд.

Когда она немного подвинулась, Майкл уселся на скамью рядом с ней, попутно отметив, что девушка приятно пахнет мылом «Весна Ирландии», водрузил на клавиатуру указательные пальцы и наиграл простенькую мелодию. Но когда обернулся посмотреть, произвело ли его творчество эффект на слушательницу, понял, что совершил ужасную ошибку. Их плечи и ноги терлись друг о друга, и неожиданный физический контакт поверг ее в настоящий шок; щеки Элеонор пылали багровым румянцем, а глаза были устремлены в пол. Несмотря на шок, она, боясь его оскорбить, не стала вскакивать с сиденья и отходить, а продолжала сидеть и стоически терпеть, когда представление закончится.

— Прошу прощения, — выдавил он из себя, поднимаясь. — Я не хотел вас обидеть. Забыл, что… — Что забыл? Что сто пятьдесят лет назад такие вольности не лезли бы ни в какие ворота? — В общем, в наши дни это считается сущим пустяком…

— Ничего. Вы меня нисколько не обидели. — Голос ее был напряжен. — А это была… довольно милая вещица. — Она разгладила на коленях юбку. — Спасибо, что сыграли для меня.

— Вот вы где! — раздался со стороны входа тяжелый вздох облегчения.

Обернувшись, Майкл увидел Шарлотту в длинной парке, из-под расстегнутых пол которой выглядывали спортивные брюки и резиновые сапоги.

— Я встала вас проведать, но не обнаружила в кровати. Каких я только ужасов себе не напридумывала.

— Я в полном порядке, — успокоила ее Элеонор.

— Лично я не стала бы спешить с выводами, — ответила Шарлотта, — хотя теперь мне и очевидно, что вы идете на поправку.

— Надеюсь, вы понимаете, что меня невозможно все время держать взаперти?

Но Шарлотта, кажется, предпочла пропустить реплику мимо ушей.

— Это не ты ее привел сюда, случаем? — обратилась она к Майклу.

Майкл воздел руки вверх, показывая, что ни в чем не виноват.

— Нет, он здесь ни при чем, — поспешила ему на выручку Элеонор и тут же добавила в самозащиту: — Долгое время я была лишена очень многого, в том числе и свободы, но есть одна вещь, которая все еще остается со мной.

Майкл и Шарлотта терпеливо ждали, пока она закончит мысль.

— Я способна самостоятельно принимать решения.