Место льва - Чарльз Уильямс

— Но я этого не делал, — заметил Энтони. — И поэтому как могу я и мне подобные видеть тот мир — если, конечно, он существует?

— Люди способны на многое, но немногие это понимают, — ответил мистер Фостер. — Но не в этом сейчас дело. Этот человек, наш учитель, мог иногда проникать взглядом в тот мир. Он видел там ужасные вещи, он даже мог помочь другим увидеть это, как он иногда помогал мне. Я уже сказал, что эти силы гораздо явственнее проявляют свою природу в животных, между ними и животными есть особое притяжение. Здесь важно различать животных и силы, стоящие за ними. Но если одно из животных подпадет под могучее влияние одной отдельной Идеи — назовем это так, — особенно ощутимой за счет человеческой концентрации на ней…

Он остановился, и Энтони спросил:

— Что тогда?

— Ну, тогда, — ответил тот, — материя животного может превратиться в образ Идеи, и этот мир, вслед за этим животным, может целиком оказаться втянутым в тот другой мир. Я думаю, это и происходит.

— О! — сказал Энтони и сел. Квентин скорчился в кресле, подтянув ноги и спрятав лицо в ладонях. Прошла минута-другая, затем Энтони сказал:

— Конечно, это совершенное безумие, но если это правда, почему львица превратилась в льва?

— Потому что временная и пространственная форма может быть мужской или женской, но само бессмертное существо должно появляться перед нами в мужском обличье, если мужское соответствует его природе, — туманно ответил мистер Фостер. — Разумеется, таковым оно и будет, если предположить, что мы можем назвать льва силой, властью или чем-то подобным. Но совершенно нелепо описывать эти силы такими словами.

— Было бы здорово, — не удержался Энтони, — знать кличку любой силы, с которой можно встретиться. — Шутка не удалась. Никто не улыбнулся. Молчание становилось тягостным, и Энтони задал новый вопрос.

— А что насчет самого мистера Берринджера?

— Мы пока не можем сказать, — сказал Фостер, — что с ним случилось. Сам я думаю, что он — центр движения; каким образом, мы не понимаем. Именно через него этот мир переходит в тот. Он и его дом — центр.

— И поэтому все происходит в его саду? — спросил Энтони.

— Именно поэтому все начинает происходить в его саду, — ответил Фостер. — Но там это не кончится. Если я прав, если весь этот мир переходит в тот, тогда последствия будут распространяться все дальше и дальше. Наше знание будет все больше и больше становиться знанием того, а не этого — все больше и больше будет переходить в свой подлинный вид: животные, растения, весь мир, кроме людей.

Энтони частично пропустил путаное объяснение мимо ушей.

— Поверить не могу, — сказал он. — Если вы хоть в чем-то правы, это означает разрушение всего нашего мира. Почему вы думаете, что вы правы, а?

— Что вы видели в саду? — требовательно спросил Фостер. — Вы сами знаете, верите вы в образ, который явился вам там.

Квентин отнял ладони от лица и резко заговорил.

— А что же все-таки будет происходить с людьми? — спросил он.

— Некоторые будут рады приходу этого нового, — сказал Фостер. — Как, например, мистер Тиге или я… И они примкнут к той Силе, которая наилучшим образом им соответствует. Некоторые в это не поверят — как, например, Дамарис Тиге, но тогда им придется решить, во что же они все-таки верят. Некоторые возненавидят новый мир и захотят убежать от него — как вы. Я не знаю, что с ними случится, кроме того, что их будут преследовать. Ибо не спасется никто.

— Нельзя ли закрыть брешь? — спросил Энтони.

Мистер Фостер улыбнулся.

— Нам ли править Первопричинами творения?

Энтони задумчиво посмотрел на него и затем все еще спокойно сказал:

— Ну, мы ведь этого не узнаем, пока не попробуем?

Квентин коротко взглянул на него.

— Думаешь, есть шанс? — воскликнул он.

Энтони медленно произнес:

— Знаешь, Квентин, я почти уверен, что Дамарис все это очень не понравится. Это помешает ее роману с Абеляром. А ты, возможно, помнишь, как я обещал ей сделать все, чтобы помочь получить степень.

— Даже править силами творения? — саркастически спросил мистер Фостер.

— Все — это значит «все», — ответил Энтони. — Не понимаю, почему мистер Берринджер — впрочем, возможно, это не его вина, ну, тем хуже для него, — не понимаю, почему эта львица должна нас расстраивать? Как она тебе, Квентин?

— Я ее ненавижу, — мрачно процедил Квентин.

Энтони оглянулся на мистера Фостера.

— Улавливаете? — спросил он.

Их гость усмехнулся.

— Точно так же вы могли бы попытаться остановить рост нарциссов, — сказал он. — Это закон.

— Если это так, — согласился Энтони, — тогда все в порядке. Дорогой мистер Фостер, я должен выяснить это сам. Я вообще-то чувствую, что ваша теория, извините меня, полная чушь. Но я видел, как происходят некоторые необычные вещи, а теперь вы рассказываете мне о других. Я вовсе не хочу, чтобы мисс Тиге из-за этого беспокоилась, хотя, честно говоря, небольшое волнение пошло бы ей на пользу. А мистер Сэбот не хочет льва, и мы с мистером Сэботом годами делали все возможное, чтобы уберечь друг друга от ненужного беспокойства.

— Беспокойства! — опять со смешком сказал Фостер.

— Ну, не больше, — сказал Энтони. — А вы, я так понимаю, на стороне льва?

— Я на стороне того, что хотел увидеть, — ответил Фостер. — Если эти Силы уничтожат мир, я разделю его судьбу. Я покорен им.

— А я — нет, — сказал Энтони, вставая. — Пока нет. Мистер Сэбот тоже, и мисс Тиге.

— Вы не понимаете, — вздохнул Фостер. — Им нельзя противостоять.

— Если они — часть меня, как вы рассказываете, то можно, наверное. Раз у меня есть власть над собой, так и над ними тоже должна быть. Прошу прощения, я, кажется, повторяюсь.

Мистер Фостер встал и зловеще улыбнулся.

— Вы — как все остальные, — сказал он, — не понимаете необходимости, даже когда она у вас перед носом. Ладно, пойду. Спокойной ночи и спасибо. — Он посмотрел на Квентина, но так ничего ему и не сказал.

— Необходимость, как, наверное, говорил Абеляр, — заметил Энтони, — есть мать открытий — invenio,[9]понимаете ли. Вопрос в том, что открою я? Полагаю, никто из нас этого не знает.

Он вышел проводить гостя в прихожую, а вернувшись, обнаружил Квентина беспокойно рыщущим по комнате.

— Слушай, старина, — сказал он, — иди-ка ты спать.

— А ты что будешь делать? — с отчаянием спросил Квентин.

— О господи, — сказал Энтони, — да откуда я знаю. Посижу, подумаю. Во всяком случае, разговаривать я больше не хочу, а в Сметэм ехать бесполезно, пока я не пойму для себя кое-что. Сегодня Дамарис может сама за себя постоять: исходя из того, с какой скоростью развиваются события, ей пока ничего не грозит. О господи, какая вообще может быть опасность? Отправляйся спать и дай мне подумать, иначе от меня не будет никакого толку. Спокойной ночи и благослови тебя Бог. Когда проснешься утром, не зови меня, я уже уйду. Спокойной ночи, дорогой мой, не волнуйся — мы попрем и льва и дракона.[10]