Мистер Икс - Питер Страуб

Футах в десяти от нас с Лори оказался фотограф, которому было суждено остановить это мгновение. Из-за треножника и аппарата с гармошкой-мехом размером с ящик из-под апельсинов фотограф наблюдал, как рождается его композиция. В одной руке он держал вспышку, в другой – черный покров, приделанный к тыловой части камеры. Он сильно походил на фокусника.

Лори замерла на тротуаре, прижимая свободную руку ко лбу.

«Ты хотела ответов? – подумал я. – Оглянись вокруг».

На ее лице появился нездоровый румянец, глаза были неподвижны.

– Постарайся, чтоб тебя не вырвало, – попросил я.

– Меня никогда не рвет. – Лори подняла голову. – Где мы?

– Угол Пэдлуил и Торговой, – ответил я. – Тысяча девятьсот двадцать пятый год. Оглядись.

Все участники сцены двигались к кульминации. Гарфилд-Паваротти обогнул угол и остановился позади десятника, чей рык на работяг, уже покативших свои тачки обратно от бака с цементом, перекрывал шум стройки. Пригнувшись, фотограф нырнул под черный покров. Рабочие лесопилки закончили разгружать подводу, подставили руки под дюжину брусов и зашагали через авеню. Парни, замешивающие цемент, согнулись, как горняцкие пони. Десятник скрестил руки, выпятил грудь и, расставив пошире ноги, встал в позу. Тяжеловес в костюме из сирсакера тоже скрестил руки, выпятил грудь и расставил ноги. Под черным покровом и фотограф расставил ноги, прильнув к видоискателю. Рабочие приблизились к стройке и подняли на нее глаза. Ряд ламп-вспышек полыхнул желтым пламенем и резким, отрывистым «хлоп!».

Лори подскочила. Тачки покатились вверх по сходням к лесам; люди с бревнами перешли улицу. Зевака в канотье стал обходить десятника, десятник продолжил орать во всю глотку на «горняцких пони». Фотограф вынырнул из-под покрова и согнул в поклоне спину.

– Нэд, не надо… Нэд, пожалуйста… – прошептала Лори.

В то же мгновение вокруг нас выросли прежние стены комнаты. Нетвердой походкой обогнув кофейный столик, Лори опустилась на пол в футе от дивана. Она свернулась калачиком и прижалась щекой к ковру, как мистер Майкл Анскомб в последние мгновения своей жизни. Я опустился рядом на колени и погладил Лори по спине. Она отмахнулась.

– Могу я чем-нибудь помочь? – спросил я.

– Нет. – Она проползла вперед, забралась на диван и вытянулась без сил. Минуту спустя села и хлопнула рукой по подушке:

– Я едва не нарушила свое золотое правило и не заблевала весь ковер.

– Как голова?

– Вернулась на место. – Лори наклонилась вперед, взяла со столика свой стакан, затем откинулась на спинку и прижала стакан ко лбу. Глаза ее были закрыты. Она вытянула ноги. Стакан опустился к губам – Хочу еще раз взглянуть на этот снимок. – Лори рывком подалась вперед и стала ворошить фотографии. Мне показалось, что веки ее чуть припухли. – Две минуты назад мы стояли на этом самом месте.

– Опустись мы по времени чуть ближе, и попали бы в кадр, – усмехнулся я.

– Я ничего не понимаю, но точно тебе скажу: мне это очень не нравится, – сказала Лори.

– Мне, кстати, тоже.

Лори откинулась на спинку и выпрямила спину:

– Но ведь ты сделал, это. Ты сводил меня туда. Здесь что-то не так.

– Это не может быть «так» или «не так», хорошо или плохо, – сказал я. – Тебе правильнее было бы сказать «ненормально». Или «неожиданно, непредсказуемо».

– «Неожиданно»! – Все лицо ее ровно залил яркий румянец. – Почему ты не предупредил меня, что собираешься сотворить?

– Да потому что ты бы мне не поверила.

Во взгляде Лори снова появилась внимательно-настороженная проницательность. Она опять полностью контролировала себя. И то, что она чувствовала себя так, будто у нее расстроился желудок, ничего не значило. Она видела все, даже гнев, на который я закрывал глаза.

– И часто ты такое вытворяешь?

– Стараюсь как можно реже. И скорее всего, больше мне это делать не придется.

– Это то, что ты унаследовал от Кордуэйнера Хэтча?

– От его отца, – сказал я.

– Давай сегодня не будем об этом, я больше не могу, – попросила Лори.

– Как скажешь.

Я начал засовывать фотографии обратно в папки, чувствуя себя так, будто мой мозг зажали в тиски и били по нему молотком. Лори подтянула колени к груди, опустила на них подбородок и безмолвно наблюдала, как я ухожу. Словно в бреду, я миновал входную дверь, забрался в «тау-рус» и, очнувшись, взглянул на часы. Тридцать пятый день рождения стал достоянием истории. На обратном пути в город мне пришлось съехать с шоссе и поспать часок.