Струна времени. Военные истории - Александр Бушков

– За мной, – скомандовал я, решительно направляясь к лагерю.

Он послушно двинулся следом. Кое-какие соображения у меня уже возникли, и не на пустом месте, учитывая свеженький наглядный пример с перстнем. Про себя помянул матерным словцом и науку с медициной, и персонально того военврача, со столь авторитетным видом мне о гипнозе вещавшего тогда. Выходит, далеко не все он о гипнозе и гипнотизерах знал…

Ага, вот именно. В данных обстоятельствах имелось одно-единственное объяснение: гипноз. Получается, военврач знал не все, и они в самом деле могут, как в каком-то читанном мною перед войной романе, взять без убалтывания, взглядом? Да вот именно так и получается, другого объяснения попросту нет. Факир пришел к роднику первым и увидел Сидорчука первым, взял взглядом, пустил блуждать по лесу. А потом тем же манером взял идущую по обочине Катю, заставил снять у родника оружие и планшетку, увел куда-то, лучше не думать, куда и зачем. Другого объяснения попросту нет. Скверновато. Этак он может и часового с поста увести, да мало ли что выкинуть… ну, предположим, меня ему не взять… или сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, коли уж военврач, хороший, как меня заверяли, специалист по гипнозу, сам гипнотизер (может, зря я его по матушке?), как оказалось, не знал всего? Может, это у нас в Советском Союзе и в каких-то других странах нет гипнотизеров, способных захомутать взглядом в затылок, а здесь, в польской глухомани один такой все же сыскался? Вдали от ученых и медиков? Ситуация…

Когда мы вошли в лагерь, я приказал Сидорчуку:

– Иди к себе, ляг и постарайся полностью опамятоваться. Взять себя в руки. Да пить не вздумай, ни глотка. Шагом марш!

Козырнув с прежней справностью, он направился к палатке, которую занимали они с Томшиком. А я прямиком отправился к Катиной – теперь, когда хоть половина загадки разрешилась (я про Сидорчука, понятно, нашлась пропажа), радиограмма прямо-таки жгла мне нагрудный карман гимнастерки. Главное для нас – радиоигра, что бы с кем ни случилось, наша главная задача – функельшпиль. А свой шифрблокнот я держал именно в палатке у Кати, в железном ящике с хитрым навесным замком, при отправке выданном мне вместо сейфа. Исключительно там и занимался шифровкой-дешифровкой. И дело тут не в одном Ружицком – никто в группе, кроме Кати, об этих моих занятиях не должен был знать. Конечно, народ у нас опытный и видывавший виды, но даже если кто-то о чем-то и догадался, то трепаться о своих догадках ни за что не станет, уж это точно…

Чертовы цветы благоухали себе по-прежнему, как ни в чем не бывало. Достав шифрблокнот и несколько листов чистой бумаги, я справился быстро. И тут же понял, отчего немец едва ли не плясал. Тут и нам бы не грех сплясать…

Не подвело Витюху чутье – дело рвануло. Абверовцы с той стороны приказали майору в кратчайшие сроки подыскать в окрестностях, в тамошних лесах поляну таких-то и таких-то размеров, крайне желательно – без поваленных деревьев, больших ям и пней. О выполнении приказа сообщить немедленно, вне обычного расписания.

Неужели мы вытянули-таки десятку к тузу? Рано радоваться, но весьма даже не исключено. Размеры требующейся площадки, которая должна быть как можно более ровной, вполне позволяют выдвинуть версию, что они не просто хотят выбросить парашютистов, а собираются сажать планер – не только с гостями, но и с дополнительным грузом. Такое случалось. И радиограмму такую следовало донести до сведения полковника первой, а рапорт о ЧП отправлять вторым, пусть даже получается выигрыш всего-то в пару минут…

Я уже своим шифром зашифровал немецкое сообщение. Потом тем же макаром – короткое донесение для Первого, для полковника Крутых, привычно составленное в уме в кратчайшие сроки.

«Леший – Первому. Сегодня около полудня по дороге из верхнего лагеря нижний бесследно исчезла радистка Камышева. Ее планшетка и все имевшееся при ней личное оружие обнаружены мною лично в лесу. Жду указаний».

Ага. Именно такой позывной мне на сей раз присвоили – Леший. «Потому что в чащобе сидеть будешь», – ухмыльнулся полковник. А настоящим лешим – конечно, фигурально выражаясь, – как выяснилось, оказался вовсе не я…

Пошел к себе в палатку, так и держа свернутые вчетверо два листа бумаги в руке, – идти всего-то в соседнюю палатку. Вошел. Витя, маявшийся на раскладном стульчике, обрадованно вскочил. Ружицкий, полулежавший на своей раскладушке с пухлым растрепанным томом «Крестоносцев», тактично сделал вид, что погружен в чтение. Как и я порой поступал при его разговорах с Томшиком. Кое-что мы друг от друга секретили – пусть и братство по оружию, но такое уж у нас обоих ремесло, – но в этом случае оба всегда выходили на открытый воздух. Никаких обид, служба такая. В данный момент я не видел необходимости уводить Витюху из палатки – Ружицкий и так знает, что из обоих лагерей ведут радиопередачи. У него самого рация – вон она, в уголке, – на которой он работает сам, морзянкой (я в это время опять-таки тактичности ради притворяюсь веником в уголке).

– Слушайте приказ, товарищ старший лейтенант, – сказал я насквозь официальным тоном. – Вот это немедленно передадите Первому. Чтобы не перепутать, сразу положите в левый карман. А это – вслед за первой.

И протянул ему оба листа. Он, не моргнув глазом, разложил по разным карманам, как было указано. Прекрасно понимал, что оба мы нарушаем инструкцию, согласно которой с Первым связывался исключительно я через посредство Кати – ну да, согласно его любимой поговорке про то, что нарушение инструкции и нарушение приказа есть две большие разницы… Выполнит в точности, раз это, опять-таки по его присказке, пользы дела для…

– Далее, – продолжал я. – Половину ваших бойцов немедленно отправите сюда, в мое распоряжение. Оставшимся – повышенная бдительность и полная боевая готовность… к чему угодно. Все понятно?

– Так точно, товарищ капитан, – ответил он, приняв стойку «смирно».

Столь церемонно мы держались и обращались друг к другу на «вы» исключительно из-за Ружицкого, неплохо владевшего русским. Дабы иметь собственный гонор. Пусть видит, что дисциплина у нас на высоте (сам он, наверняка по тем же причинам, в присутствии кого-то из нас держался с Томшиком крайне официально).

– Выполняйте, – сказал я.

– Есть! – браво ответил Витюха, взял под козырек и пулей вылетел из палатки.

Ружицкий, отложив книгу, довольно нейтральным тоном спросил:

– Что-то случилось, пан капитан?

Не было смысла секретить от него случившееся, все равно сам узнает очень скоро.

– Случилось, – сказал я. – Моя радистка пропала средь бела дня…

– Панна Катажина?! – Он даже приподнялся резко.

Ну что же. Я пару раз перехватил брошенные им на Катьку вполне мужские взгляды. Ничего странного, пресловутая «лебединая верность» бывает только в книжках – а в жизни я как-то ни разу и не сталкивался со случаями, когда после потери любимого или любимой он или она давали бы монашеский обет «на всю оставшуюся жизнь». Жена у него погибла аж три года назад, жизнь есть жизнь, она берет свое. И ничего тут нет дурного, я так думаю.