Эти странные Рэдли - Мэтт Хейг

слабые, вроде отца Евы и Роуэна Рэдли. И сильные обязаны непрерывно терзать слабых. Только так можно сохранить свое место на вершине. Если слабым просто позволить существовать, то станешь слабым и сам. Это примерно как оказаться в Бангкоке будущего или в седьмой части «Обители зла» и позволить зомбакам сожрать себя заживо. Убей или будешь убит.

В детстве он часто воображал, как на Бишопторп кто-то нападает. Не обязательно зомби, но кто-то в этом роде.

Нацисты – путешественники во времени.

Инопланетяне-беженцы.

Короче, нечто.

Так вот, в этой игрушечной реальности погибали вообще все, даже отец, а Тоби оставался последним живущим на Земле и сокрушал врагов. Как Бэтмен. Или Терминатор. Или как Кристиан Бейл. (Ему говорили, что он похож внешне на Кристиана Бейла. Точнее, так говорила его мать. Настоящая мать. Не эта тупая курица, с которой теперь приходится жить.) Он отстреливался, поджигал гадов, дрался с ними врукопашную, отбивал летящие в него снаряды теннисной ракеткой – короче, все сразу. А еще он точно знает, что принадлежит к сильным, потому что может заполучить такую девушку, как Ева, пока уроды вроде Роуэна Рэдли сидят себе по домам и стишки читают.

Он доезжает до дорожного знака. Отводит бутылку в сторону, как теннисную ракетку перед ударом, и с размаху разбивает ее о железный столб.

Осколок бутылки в руке приводит его в восторг. Острые края стекла наводят на мысль. Через минуту он уже крутит педали по Лоуфилду и придумывает отмщение. Он замечает на парковке у многоквартирного дома видавшую виды «Короллу», на которой приезжал отец Евы. Он осматривается, аккуратно слезает с велосипеда и оставляет его у дороги. В руке у него разбитая бутылка.

Опустившись на колени возле автомобиля, Тоби вонзает самый острый край в шину. Он пытается вогнать стекляшку поглубже, ковыряет резину, но безуспешно. У садовой ограды он замечает камень, поднимает его, садится обратно на велосипед и, пристроив ногу на педаль, с размаху запускает камень в переднее пассажирское окно.

Звон бьющегося стекла вопреки ожиданиям не радует, а отрезвляет.

Он мчится прочь, изо всех сил нажимая на педали, пока жильцы не вынырнули из постелей и не выглянули в окна.

Суббота

Кровь не утоляет жажду. Она ее усиливает.

«Книга Трезвенника» (издание второе), с. 50

Есть наслажденье в бездорожных чащах

Мало что может сравниться в красоте своей с пустынной автострадой в четыре часа утра.

Белые полосы разметки и дорожные знаки раздают сияющие указания с таким же равнодушием к тому, будут ли люди их исполнять, с каким камни Стоунхенджа взирали на судьбы жалких трезвенников, кативших их в телегах через равнину Солсбери.

Вещи остаются.

Люди умирают.

Можно следовать указаниям и предписаниям, которые вам предлагаются, а можно пожертвовать общественными связями и жить такой жизнью, какой велят тебе инстинкты. Как там писал лорд Байрон спустя два года после своего обращения?

Есть наслажденье в бездорожных чащах,

Отрада есть на горной крутизне [7].

И где-то в той же песни:

О, если б кончить в пустыни свой путь

С одной – прекрасной сердцем и любимой, —

Замкнув навек от ненависти грудь,

Живя одной любовью неделимой.

Одной любовью неделимой. Вот оно, проклятие большинства вампиров. Ищут многого, но по-настоящему жаждут лишь одного.

Нет, говорит себе Уилл, не тебе тягаться с лордом Б.

Хотя Джим Моррисон был весьма к тому близок, признает Уилл, барабаня по рулю в такт «Красотке двадцатого века» (хотя сам он не особо верил в теорию, что Моррисон – это воплощение Байрона в шестидесятых). Да и Хендрикс тоже был неплох. И роллинги – когда вампир еще выступал с ними. И в целом – вся эта кровавая и пропитанная эгоцентризмом рок-тусовка шестидесятых, в которую играл их с Питером отец, когда они были детьми.

Уилл слышит, как двигатель начинает захлебываться, и видит на индикаторе, что топливо почти на нуле. Он сворачивает на круглосуточную заправку и заливает полный бак.

Иногда он платит за бензин, а иногда – нет. Деньги для него ничего не значат. Пожелай он – стал бы миллионером, но что такого он мог бы купить за деньги, что удовлетворит его лучше главного и бесплатного лакомства.

Однако сегодня ему необходим глоток грязного воздуха, так что он несет в кассу свою последнюю двадцатку. (Три ночи назад он был на вечеринке в Манчестере, в баре «Тигр, тигр», где подцепил девчонку с отличной шеей и двумя сотнями фунтов только что из банкомата.)

За стойкой на барном стуле сидит молодой пацан. Он читает журнал «Натс» и не замечает Уилла, пока тот не кладет на стойку свою двадцатку.

– Третья колонка, – говорит Уилл.

– Чего? – переспрашивает пацан. Он вынимает из уха наушник.

Обостренный кровью слух Уилла улавливает быстрый ритм хауса [8], который слушает кассир, как тайный шум и пульс самой ночи.

– Оплата за третью колонку, – повторяет Уилл.

Парень кивает, не переставая жевать жвачку и тыкая в кнопки кассового аппарата.

– Не хватает, – говорит он.

Уилл молча смотрит на него.

– Двадцать фунтов семь пенсов.

– Прошу прощения?

Пацан чувствует накатывающий страх, но не прислушивается к внутреннему голосу.

– Вы залили чуть больше.

– На семь пенсов.

– Ну да.

– Я залил на целых семь лишних пенсов?

– Ага.

Уилл барабанит пальцем по лицу королевы на банкноте.

– Боюсь, это все, что у меня есть.

– Мы принимаем любые карты. Визу, Мастеркард, Дельту…

– У меня нет карты. Я не пользуюсь картами.

Пацан пожимает плечами.

– С вас двадцать фунтов и семь пенсов, – он закусывает верхнюю губу, чтобы подчеркнуть безапелляционность своего заявления.

Уилл рассматривает пацана. Сидит такой – в спортивной куртке, с журналом, в наушниках, с неудачно обстриженной растительностью на лице, – как будто представляет собой нечто новое, что он сам и создал. Однако в крови его все равно будет привкус древности, тяжелой и долгой борьбы сотен поколений за выживание, эхо предков, о которых он и не слышал никогда, отблески дивных героических времен, намек на первобытные корни его существа.

– Что, семь пенсов – это так важно?

– Для менеджера – да.

Уилл вздыхает.

– Ты знаешь, в жизни ведь есть проблемы и покруче.

Любопытный парнишка. Некоторые люди знают – просто знают, кто перед ними, – и сами хотят быть такими же. Может, это о нем?

Уилл разворачивается и идет прочь, краем глаза наблюдая за своим призрачным изображением на экране камеры видеонаблюдения. Он толкает дверь, но она заперта.

– Вы