Путь домой - Гавриэль Савит

Намек на мерцающий свет. Дверь. А за дверью горит огонь.

*

Лилит шла одна в холодном голубоватом свете луны. Ее спутницы-кошки оставляли на снегу легкие следы — тут царапнул коготь, там мазнул хвост, — но от ее босых ног следов не оставалось.

Долгое время Блюма шла с ними, не говоря ни слова; она была не уверена, что хочет идти дальше, и не уверена, что может остановиться.

Время от времени одна из лилин догоняла Лилит — то серая кошка вспрыгивала к ней на плечо, то серая женщина оказывалась с нею рядом, — и они недолго шли вместе, в молчании или тихо беседуя. Казалось, для Лилит неважно, сопровождает ли ее кто-то. Вернее, казалось, что ее всегда кто-то сопровождает, даже если рядом никого нет.

Путь, которым они шли между могил, был длинным и извилистым. Да приведет ли он вообще куда-нибудь? — засомневалась Блюма. Капризная тропинка вилась во все стороны, словно подчинялась лишь прихоти Лилит.

Как только Блюма об этом подумала, заговорила одна из серых женщин:

— Тут не так, как в мире живых. Направление куда менее важно, чем принято думать.

У Блюмы екнуло сердце. Если это не мир живых, то что? Она повернула голову и увидела только серую кошку.

— Но мы же куда-то идем? — выкрикнула Блюма в темноту.

— Конечно, — раздался голос за ее плечом.

Блюму это не убедило, и она тихонько прошептала, едва слыша саму себя:

— А куда?

Идущая впереди Лилит ответила, не поворачивая головы:

— В Жабинск. За невестой.

Что за бессмыслица! В Тупике все знают: самая короткая дорога в Жабинск ведет через лес, и это явно была не она.

И снова голос — такой тихий, что непонятно, звучит он у нее в ушах или в голове:

— Направление куда менее важно, чем принято думать.

— Это нелегко понять, — заговорила идущая сбоку серая женщина. — В мире, из которого ты пришла, люди передвигаются по земле. Здесь же движется земля, а люди неподвижны.

Блюма потрясла головой, чтобы отогнать видение: ее бабушку опускают в холодную землю.

— Но я знаю лучшую дорогу в Жабинск.

— Это не для нас, — покачала головой лилина.

— Существуют правила, — добавила другая.

— Кладбище — обитель со многими дверями, — послышалось сбоку. — Можно войти там, где умирает живой.

— А вот вернуться обратно куда сложнее.

Лилит приостановилась, изучая проход между двумя памятниками.

— Но в Жабинске будет свадьба.

— Ты слышала?

— Званы все.

— Все подряд.

— Без исключения.

— И мертвые и живые.

— И прочие.

— Хоть в обычное время нам закрыт доступ в мир живых.

— Приглашение живого помогает прорвать барьер.

У Блюмы голова шла кругом.

— Будь начеку.

— Следуй за нами.

— Можно войти на кладбище там, где умирает живой.

— А ты следуй за нами.

— И будь начеку.

— Нас направляет Лилит…

— Мы сможем вернуться, — сказали сестры-лилины, — туда, где живут смертные.

*

Что-то было не так. Комната была какая-то неправильная.

Хотя Йегуда-Лейб потерял счет времени, но он никак не предполагал, что бродил среди полок полгода. И все же в окне перед собой он собственными глазами видел серый и пасмурный летний вечер.

Как такое может быть?

Он осторожно двинулся вперед.

Перед ним была биллиардная с бархатными портьерами и деревянными панелями. В камине догорал огонь, на краю стола стоял бокал бренди, валялись кии; казалось, игру бросили на середине. Комната выглядела так, будто обитатели покинули ее пять минут назад, и в то же время так, будто никого тут не было долгие годы.

И то и другое было правдой. Маммон скупал не только вещи, но и места, и мысли, и воспоминания. И много чего еще.

Когда Йегуда-Лейб толкнул дверь в дальнем конце комнаты, увиденное разом успокоило его и встревожило. Перед ним снова оказалась биллиардная — в голубых тонах, а не в красных, как первая. Но здесь за окном мелкий дождик поливал бурые осенние листья.

Йегуда-Лейб оглянулся. За окном в первой комнате летнее солнце освещало зеленую листву.

Ему стало не по себе. Время в комнатах текло по-разному.

Йегуда-Лейб хотел было шагнуть в голубую комнату, но громкий треск заставил его вздрогнуть и обернуться.

Игра за красным биллиардным столом продолжалась, шары изменили положение, бренди в бокале стало значительно меньше. При этом в комнате никого не было.

— 3-здравствуйте, — сказал он.

Ответа не последовало.

Он поежился. Может, пора выбираться отсюда?

И в это мгновение из глубины Сокровищницы донесся шум. Хриплое карканье.

Ворон! Отец!

Йегуда-Лейб ринулся вперед.

Сперва шли биллиардные — то прибранные и неиспользуемые, то насквозь пропахшие дымом сигар, в одной даже провалился потолок. Но потом мотивы изменились.

Вот комната, заставленная карточными столами, стулья отодвинуты, карты розданы. Там были и привычные масти — черви, пики, бубны и трефы, и совершенно незнакомые. Шляпы. Часы. Небесные тела. Уши.

Йегуда-Лейб оказался в каменной каморке, где не было ничего, кроме недоигранной шахматной партии, потом проскочил через дверь и очутился в длинном зале с деревянными стенами и с натянутой посреди зала сеткой — это была старинная теннисная площадка.

Карканье ворона эхом отдавалось по всей Сокровищнице.

Наконец Йегуда-Лейб прошел через тяжелые белые двери и очутился в роскошной галерее, где пол был устлан толстым ковром.

Тут. Карканье доносилось отсюда.

Галерея заканчивалась лестницей, и, заглянув в пролет, Йегуда-Лейб увидел на нижней ступеньке ворона. Тот исступленно хлопал крыльями и подскакивал, но не мог оторваться от пола. Неудивительно, что попытки были обречены на неудачу: ворон был весь обвешан драгоценностями — тяжелыми цепями, массивными золотыми кольцами, даже на голове у него была водружена корона; с таким грузом у бедняги не было ни малейшего шанса взлететь.

Йегуда-Лейб стремительно сбежал вниз, пролет за пролетом, поворот за поворотом, и, задыхаясь, сграбастал трепыхающийся, каркающий пучок черных перьев.

— Отдай мне его! — вскричал он, чуть не плача. — Отдай!

К его ужасу, ворон рассмеялся.

— Поздно.

— Что? Почему?

Но он уже и сам понял: птичье горло больше не светилось.

Словно лязгнув ножницами, ворон щелкнул громадным клювом; мальчик разжал пальцы, и птица с глухим стуком шлепнулась на пол.

— Что ты с ним сделал?

— Продал.

— Что-что? — непонимающе переспросил Йегуда-Лейб.

— У меня имелось одно, а нужно было другое, — прокаркал ворон. — Так устроен мир.

Йегуда-Лейб пришел в ярость. Он с трудом удержался, чтобы как следует не пнуть мелкого беса.

— Он же не твой… Как ты мог его продать?!

— Ха! Я, по крайней мере, за него кое-что получил, а что бы мог предложить ты?

Йегуда-Лейб смешался.

— Тогда скажи, где он.

Ворон снова хрипло рассмеялся.

— Придется тебе