Большой Дом - Максим Анатольевич Кич

— Может быть он после последнего ритуала не очистил алтарь?— предположила мама.

— По всему видать, что профессор был человеком аккуратным. Если бы он пережил ритуал, то почему не убрал за собой? А если нет — то где тогда его тело? Впрочем, это всё не важно. Сейчас нам сам профессор ответит.

И папа начал переставлять пластины на алтаре для сеанса некромантии.

— Погоди,— говорит мама,— нам же надо какая-то личная вещь, чтобы профессора призвать.

— Я приводной контур инвертированным сделал,— отвечает папа,— тут вся квартира вокруг — его личная вещь.

А сам продолжает пластины двигать. Мама тем временем дальше в бумагах разбиралась.

— Ага!— говорит она,— тут лежит командировочное удостоверение. Профессор наш на полгода отправился в колхоз… Буквы расплываются, похоже из-за обращения Мокондо. Но дата видна нормально. Его ещё месяц никто не хватился бы. Может быть Сёмин ещё по эту сторону находится?

— Сейчас узнаем,— сказал папа.

И только он последнюю пластину передвинул, как диск пришёл в движение. И папу от алтаря отбросило, будто бы электрическим током ударило.

А на алтаре построение начало само по себе изменяться.

И обои пришли в движение — каждая полоса со своей скоростью. Когда нарисованные на них построения замыкались — они вспыхивали и фиолетовые искры осыпались на пол.

Мама хотела было подойти к алтарю, но вовремя увидела, что воздух над ним колышется — будто марево нависло.

Тогда она к папе кинулась.

— Я в порядке,— прокряхтел папа,— Думаю, нам пора сматывать удочки.

— Хорошая мысль,— кивнула мама,— но плохая.

И она указала на выход из комнаты.

А там японская женщина стояла, вроде бы нарисованная, а вроде бы и нет. В руках она держала палку с клинком на конце. И вот клинок этот совсем нарисованным не казался.

Мама тем временем потянулась за сумочкой и вооружилась «кремлёвским скальпелем».

Женщина сделала выпад — мама его отбила. И следующий отбила и, в принципе, отбивалась мама легко. Вот только в контратаку пойти не могла, потому что у оружия женщины было длинное древко, а у мамы — короткая рукоять. Разумеется, нанизаться на вражеский клинок мама совсем не планировала, так что у них с японской женщиной было то, что шахматисты называют «патом».

Папа, тем временем, на ноги поднялся…

— О… шикигами с нагинатой,— радостно заметил он.

— Отлично,— тяжело дыша ответила мама, как раз отбивая атаку,— теперь сделай что-нибудь полезное, пока эта нагината своей шикигамой меня не продырявила.

Папа схватил со стола склянку с феррооккультной жидкостью и метнул её в ширму. Чёрная жижа растеклась по шёлку без видимого эффекта.

Мама пригнулась, пропуская клинок над собой.

— А теперь что-нибудь полезное.— Повторила она,— Пожалуйста.

Последнее слово она сказала таким тоном, после которого продавщицы в магазинах ей обычно самый свежий товар выкладывали. Даже если минуту назад его, в принципе, не было, ни на прилавке, ни под ним.

Папа усмехнулся. А потом скомкал пару бумажек, поджёг их и метнул в ширму.

Ширма вспыхнула, как бензином политая. Японская женщина завизжала и растворилась в воздухе вместе со своим оружием. Огонь фыркнул и погас.

Мама хотела было сказать что-нибудь запоминающееся, подумала немного, а потом плюнула. Потому что много чести будет произносить запоминающиеся слова всяким там нагинатам.

Тем временем, движение на алтаре прекратилось и обои тоже остановились. Теперь все линии построений на стенах прекрасно соединялись, и построение на алтаре тоже сходилось.

— И…?— поинтересовалась мама,— на что мы смотрим?

— На повод очень быстро отсюда бежать!

И они бросились наутёк. Построения на стенах вспыхивали всеми цветами советских купюр.

Уже на лестничной клетке мама спросила:

— Что это было?

— Профессор Сёмин всё-таки оставил за собой закладку. И теперь он вернулся с той стороны… там, где проще всего это сделать,— ответил папа.

— Дядя Фёдор!— прошептала мама.

И профессору Сёмину очень повезло, что его в этот момент не было рядом.

15. Чёрное Солнце

Над рекой стоял туман.

За туманом возвышался большой дом. И так его туман скрывал, что не понять было, на что же он похож на самом деле.

Ни окон было не рассмотреть, ни дверей.

А по реке медленно плыла лодка. На вёслах сидел маленький человек в брезентовом рыбацком плаще. Несмотря на ясную погоду, капюшон закрывал его голову.

Вёсла мерно ходили в уключинах. Лодка приближалась к пирсу.

Пассажир сидел, свесив руку в воду. Был он долговязый, с длинными пальцами, которые по волнам, словно по пианино, наигрывали какую-то простецкую мелодию.

В какой-то момент его рука на что-то наткнулась — он выловил небольшой предмет из реки и спрятал за пазуху.

Лодка причалила к пирсу.

— Ну что, Иван Трофимович, вот вы и прибыли. Вы, знаете ли, в последнее время, очень популярная персона. Очень уж вами там,— лодочник кивнул куда-то в сторону деревни,— интересуются.

Пассажир пожал плечами.

— И, знаете ли,— продолжил человек в брезентовом плаще,— кое-кто важный выражал серьёзные сомнения насчёт того, стоит ли вам возвращаться.

— А это, друг мой, уже мне решать, возвращаться мне, или нет. Потому что иначе, «кое-кто важный» не оставил бы мне выбора.

— Но вы же понимаете, что вы не сможете покинуть,— тут лодочник ещё одно слово сказал, но его будто бы зажевал туман.

— А мне и не надо,— ответил человек и выпрыгнул из лодки,— все мои незаконченные дела остались здесь.

— Дружеский совет: не трогайте мальчишку. Его покровители могут… расстроиться.

— Спасибо,— ответил человек и, не оборачиваясь, зашагал по скрипучим доскам.

Профессор Сёмин вернулся.

Кот попросил у дяди Фёдора карандаш и стал что-то рисовать.

Мальчик спрашивает:

— Ты что придумал?

Кот отвечает:

— Смущает меня, дядя Фёдор, вопрос топологической связности.

— А что такое эта «связность»,— спрашивает дядя Фёдор.

— Беда с тобой, дорогой мой человек: не знаешь ты высшей математики. Вот смотри: есть у нас две точки, а между ними линия. Линия эти точки соединяет. Это, дядя Фёдор, самый простой вариант графа.

— Граф — это вроде герцога?

— Нет,— вздохнул Матроскин,— во-первых, обычно герцог всё-таки выше званием. Но