Скелеты - Максим Кабир

— Меня бесит мой скелет, — поведал он. — Конченый скелет, на хрена он нужен!

— А меня бесит, что надо постоянно глотать слюну, — сказал Хитров. — Изо дня в день, каждую минуту. Сглатываешь и сглатываешь. Литры слюны.

— Ага, — сказал Ермаков, — бесит.

Он сорвал травинку и пожевал сочный стебелек.

— Как считаешь, есть между поликлиникой и кладбищем туннель?

— Наверное, есть. Прямо под моргом.

— Нет у нас морга. Когда папа погиб, его везли в соседний город.

— Вот умрешь и проверишь.

— Я тебя на сто лет переживу.

Краем глаза Андрей заметил человека, идущего параллельно с ними по кладбищу. Под ложечкой засосало. Это был Вова Солидол, восемнадцатилетний бездельник, которого выперли из ПТУ. Первый исключенный студент за всю историю училища.

Андрей сместился к другому краю тропинки и ненавязчиво подтолкнул приятеля.

— Погнали на карьер, искупнемся.

— Погнали!

Свист хлестнул по спинам плетью.

«Не оборачивайся», — приказал себе Андрей.

— Эй, щеглы!

Мальчики замедлили шаг. Подмывало кинуться наутек, но в крошечном Варшавцево некуда было убегать. Не сегодня-завтра все равно найдут.

— Чего? — спросил Андрей, озираясь.

У Солидола были острые хищные черты лица, облупившийся нос и выбритый череп.

— Я че, тебе орать буду? — сказал он. — Сюда приди, и объясню.

Настроение улетучилось. Облака затянули солнце, тень легла на тропинку. Основание шеи покалывали ледяные иголочки, и ненавистные ноги дрожали.

Мальчики переглянулись.

«Встряли», — подумал Андрей.

«Придется идти», — подумал Хитров.

«Придется».

Солидол прервал их телепатический диалог:

— Еще минута, и я сам к вам перелезу.

Угроза подействовала. Они неохотно поплелись по лужку, протиснулись между прутьями. Солидол молча уходил в глубь кладбища, и они последовали за ним, обмениваясь многозначительными взорами. Бабочки бесцеремонно садились на кресты и кенотафы, мертвые взирали с овальных фотографий. Где-то здесь был похоронен отец Андрея. Пыльная аллея петляла между секторами. Прочь от прохожих и поликлиники.

Не к месту вспомнился слоган на видеокассете с офигенским фильмом «Чужой»: «В космосе никто не услышит твоих криков».

— Дзыряйте, кого я вам нашел, — сказал Солидол.

Он обращался к двоим парням, оседлавшим скамейку возле синего надгробия.

Андрей узнал их. Жилистого брюнета звали Женис Умбетов. Это его строгая мама работала в школьной библиотеке и сочиняла рифмованные правила для юных читателей. «Книгу не марай, не мни, книгу вовремя верни». В прошлом году она посоветовала Андрею прочитать Бориса Заходера, и мальчика привели в восторг и стихи, и иллюстрации. Сын чинной и педантичной библиотекарши вырос замкнутым неразговорчивым парнем. Может быть, мама вовремя не дала ему «Волчка» и «Мохнатую азбуку»?

Вторым был лопоухий толстяк с рыжими усиками над губой. Журавель, тоже Вова. Оба учились в девятом классе.

— Привет, — пробормотал Андрей, чувствуя, как негативно сказываются на функционировании его гипофиза мрачные и придирчивые взгляды старшаков.

Особенно тревожил Женис, обмотавший шею грязной траурной лентой. Серебряные буквы на ленте гласили: «От скорбящих сестер». Женис харкнул и метнул перочинный ножик: лезвие воткнулось в могильную насыпь. Бесцеремонно по отношению к покоящейся в земле старушке.

— Гладиаторы, — сказал Журавель.

— Мы спешим вообще-то, — произнес Андрей, и фраза ужасно развеселила троицу.

— Мы списим восе-та, — перекривлял Солидол. — Ты не голубой случайно? Сосешь у телочки своей, а?

Андрей промолчал.

— А ты че пялишься, баран? — полюбопытствовал Солидол. И резко гавкнул, отчего Хитров едва не завалился на холмик.

— Короче, — остановил Солидол хохот Журавля. — Поясняю на пальцах. Ты, длинный, теперь гладиатор. Будешь с ним драться, — он кивнул на Журавля.

Толстяк ухмыльнулся.

Андрей проклял свои ноги, притащившие его этим утром в поликлинику. Разговоры о морге и поминках не привели ни к чему хорошему. Накаркал Хитров. Исчезла нужда глотать слюну. Язык и десны казались кусками наждачной бумаги.

— Драться? — переспросил Андрей.

— «Рэмбо» видел? Так вот, до первой крови. Увижу кровь, отпущу. Побежите сосать друг другу. В позе шестьдесят девять, или как там у вас, у петушни.

— Да он же его больше в три раза, — воскликнул Хитров. — Это нечестно!

— Слыхал, Журавель, тебя жиртрестом назвали.

— За хахаля своего мазу потянул, — хмыкнул Журавель.

— Тебя мы бить не будем, — утешил Солидол Хитрова, — мы девочек не бьем. Но ты права, — добавил он задумчиво, — нечестно. Женис!

— Я!

— Женис, не зассышь жиртреста подменить?

Умбетов притворно затрясся. Концы траурной ленты танцевали на его поджаром животе. Футболку Умбетов снял.

Солидол пихнул одеревеневшего от ужаса Андрея к могиле.

«Боже, помоги мне!» — взмолился мальчик.

— Нет, — сказал Солидол, осененный идеей, — и с Женисом нечестно, он же спортсмен. Эй, телочка!

Побледневший Хитров уставился в землю. Ходили ходуном желваки.

— Ты, телочка, больше не телочка. Ты гладиатор номер два. История такая: твой хахаль дал пососать хер приезжему пидору, и ты приревновал. Деретесь до первой крови. На-а-а ринг!

Андрей не понял, как очутился лицом к лицу с другом.

— На кого ставишь? — донесся издалека голос Солидола.

— На длинного, — ответил Журавель, — щас он второго быро уделает.

— Я не буду! — замотал головой Андрей.

— А не будешь, мы вас обоих втроем отмудохаем. И одной каплей не обойдется, врубился?

Андрей поймал взгляд товарища.

«Нет, нет, нет», — беззвучно шептал Хитров.

Андрей сжал кулаки. Зачем-то стиснул их, словно правда собирался бить лучшего друга.

— Нет, — проговорил Хитров.

— О, а че тут у вас происходит?

Все повернулись одновременно. Андрей вспомнил иллюстрацию из бабушкиной Библии: Иисус, спускающийся по лестнице с облаков.

— Междусобойчик, — сказал Солидол.

Брат Ники Ковач оперся о надгробие. Синие глаза пристально изучали парней.

— Смахивает на драку. Вы че не поделили, пацаны?

Вопрос адресовался Андрею, и мальчик ответил, с усилием ворочая языком: