Зимняя Чаща - Ши Эрншоу

Потерянные солнечные очки, резиновые пляжные шлепанцы, дешевые пластиковые сережки в форме шариков, единорогов и полумесяцев. Кольца на пальцы ног и кольца обещания, которые дарят своим подругам томящиеся от любви парни. В лесу рано или поздно находятся вещи, потерянные летними месяцами на берегах озера Щучья пасть. Появляясь так, словно лес возвращает их назад.

Но иногда под особенно счастливой полной луной я нахожу более старые вещи, забытые или потерянные их владельцами, покинувшими эти горы сотню лет назад. Серебряные медальоны, серебряные пуговицы, серебряные швейные иглы и наперстки. Сделанные из кости зубочистки, пузырьки из-под лекарств с давным-давно стертыми этикетками. Ковбойские сапоги и жестяные банки, в которых когда-то хранились сухое молоко и молотый черный кофе. Цепочки для карманных часов и дверные ручки. Время от времени я даже золото нахожу – сплющенные грубой чеканки золотые монеты, блестящие среди мха, или чешуйки самородного золота, запутавшиеся в моих волосах.

Потерянные вещи находятся.

Силой неведомой магии эти вещи появляются в лесу. Возвращаются.

Фин принюхивается, медлит. Я тоже стою, затаив дыхание, и тереблю надетое на указательный палец золотое кольцо. Это привычка у меня такая. Способ пробудить в себе отвагу бабушки, которая отдала мне свое кольцо в ночь, когда умерла.

– Я Нора Уокер, – шепчу я.

«Позволь лесу узнать твое имя». Когда-то мне казалось ужасно глупо – разговаривать вслух с деревьями. Но когда вступаешь во тьму и чувствуешь пронизывающий тебя холод, когда деревья поглощают без остатка не только свет, но даже, кажется, память о нем, ты готова выложить Чаще все свои секреты. Все тайны, что хранишь взаперти внутри грудной клетки. Ты сделаешь что угодно, лишь бы убаюкать лес, не дать ему очнуться ото сна.

Я крепко зажмуриваю глаза, переступаю через границу и, миновав линию выстроившихся в ряд, словно стражники, высоких сосен, вступаю в лесную тьму.

Вхожу в Чащу.

Ничто хорошее существовать здесь не может.

Воздух холодный и влажный, а темнота такая, что не разглядеть собственных ног. Но здесь всегда так, и, как мне кажется, раз от разу становится даже холоднее и темнее. Медленно дыша, я двигаюсь вперед. Осторожно, неторопливо перешагиваю через стволы упавших деревьев и замерзшие миниатюрные цветы. Я представляю, словно оказалась в застывшей во времени волшебной сказке с забытой всеми принцессой и героем, которого уже успел проглотить еловый гоблин. Сказка давным-давно закончилась, но никто так и не вспомнил, что надо сжечь этот про́клятый лес дотла.

Я ныряю под низко нависающие колючие ветви и мертвые побеги кипариса. Смотрю себе под ноги и стараюсь не отвлекаться на тень, скользящую где-то на краю моего поля зрения. Если начать думать о ней, будет только хуже. Тогда эта тень может превратиться в жуткую тварь с рогами, клыками и горящими глазами цвета меди.

Внутри древнего леса шевелятся мертвецы.

Они скребут когтями по коре елей, завывают в густом подлеске, ищут лунный свет – или хотя бы серебристый клочок неба. Но света в этом месте нет. В Чаще таятся древние злобные твари – твари намного древнее, чем само время. С ними ты не пожелал бы столкнуться во тьме. Беги. Беги из этого ада.

Фин больше не бежит впереди, но жмется ко мне – его бег соразмерен с моими шагами. Тень человека. Тень пса.

«Я Уокер», – напоминаю себе, почувствовав пробегающий по позвоночнику колючий холодок, который пронизывает мои кости и плоть, подбивая бежать.

Но я принадлежу этим деревьям. Пусть я не такая крепкая, как бабушка, и не такая бесстрашная, как мама, но в моих жилах течет та же кровь. Черная, как деготь. Кровь, которая дает Уокерам ночную тень, «ночное я». То, что делает нас другими – необычными, странными. Бабушка могла проникать в чужие мысли, а мама умеет привораживать диких пчел. Я же всегда чувствовала себя обыкновенной. И в такие ночи, как сегодняшняя, оказавшись в самой опасной части леса, я гадаю, не чувствуют ли того же деревья: вот идет девчонка, которая едва ли может заявить, что происходит из рода ведьм.

И едва ли у этой девчонки достаточно оснований, чтобы называть себя одной из Уокеров.

Я продолжаю пробираться вперед, прищурившись, всматриваюсь в темноту, изучаю взглядом торчащие из-под снега корни деревьев, ищу спрятанные среди лишайника и камней вещи. Что-нибудь блестящее, или остроугольное, или заржавевшее от времени. Что-нибудь, сделанное руками человека, – ценность чего измеряется весом.

Мы с Фином пересекаем русло высохшего ручья, и ветер меняет направление с восточного на северное. Температура начинает понижаться. Вдали кричит сова, и Фин останавливается рядом со мной, поводя носом. Я мягко касаюсь его головы, ощущаю, как часто он дышит.

Фин что-то учуял.

Я замираю, прислушиваюсь, не похрустывают ли замерзшие ветки, не крадется ли за деревьями волк, наблюдая за нами. Охотясь.

Только мотылек пролетает мимо моего плеча – он бьет в холодном воздухе белыми крылышками, направляясь в сторону грустной, ощетинившейся иголками ели, и садится на ствол, оставляя на нем пыльные отпечатки. Он выглядит так, словно только что пролетел сквозь бурю, его крылышки порваны по краям. Потрепанный мотылек.

Мотылек, заглянувший в лицо смерти, пролетевший по краю гибели.

Мое сердце уходит в пятки, и я начинаю моргать, сомневаясь в том, что вижу. Это лишь очередной фокус из тех, на которые так богат этот лес.

Но я знаю, что это: видела рисунки таких мотыльков прежде. И одного, когда он бился в наше окно в тот момент, когда умирающая в своей спальне бабушка закашлялась, комкая руками простыни, а затем у нее горлом пошла кровь.

Костяной мотылек.

Жуткий пришелец. Вестник дурных предзнаменований, чье появление никогда не следует игнорировать. Или предвестник смерти.

Я вновь прикасаюсь к своему тяжелому кольцу с лунным камнем.

Вся моя отвага, вся бабушкина смелость, пульсирующие во мне, исчезают. Я крепко зажмуриваюсь, затем осторожно открываю глаза. Но мотылек по-прежнему здесь. Порхает зигзагами между деревьев.

– Нас не должно быть здесь, – шепчу я Фину. Нужно бежать.

Я снимаю руку с головы Фина и чувствую, как гулко бьется под ребрами мое сердце. Оглядываюсь через плечо на узкую тропинку, по которой мы пришли сюда. «Беги, беги, беги», – кричит мое сердце. Я осторожно, беззвучно отступаю на шаг от мотылька. Но он делает круг у меня над головой и исчезает среди деревьев – словно по чьему-то зову. Возвращается назад во тьму.

Я облегченно вздыхаю, мое сердце возвращается на свое обычное место, но тут Фин бросается вперед и, перемахнув через поваленный ствол, исчезает в кустах, преследуя мотылька.

– Нет! – кричу я. Кричу слишком громко, мой голос эхом проносится в заснеженных вершинах деревьев. Но Фин не останавливается. Он продирается сквозь густой подлесок и пропадает в темноте.