Темные проемы. Тайные дела - Роберт Эйкман

В конце концов Салли выиграла университетскую стипендию, а я потерпела неудачу, но удостоилась школьной премии за эссе по английскому языку, а также медали за хорошее поведение, которую я считала (и до сих пор считаю) стигмой, но утешительно полагала, что ее вручили скорее моим терпеливым родителям, чем мне самой. Поведение Салли явно отличалось от моего в лучшую сторону – можно сказать, она держала себя безупречно. Я подала заявку на стипендию с намерением заставить экзаменаторов – в том маловероятном случае, если я ее выиграю, – вручить ее Салли, действительно в ней нуждавшейся. Когда этот, как я теперь понимаю, неосуществимый план доказал свою ненужность, мы с Салли разошлись по разным берегам жизни. Мы переписывались время от времени, но все реже – по мере того, как уменьшались области наших общих интересов. В конце концов на очень значительное время я вообще потеряла ее из виду, хотя время от времени в течение многих лет видела рецензии на ее научные книги и встречала упоминания о ней в самых передовых изданиях Классической Ассоциации и подобных влиятельных организаций. Я считала само собой разумеющимся, что к этому моменту у нас в принципе возникнут трудности с общением. Я заметила, что Салли не вышла замуж; «удивляться нечему», – глупо и недоброжелательно предположила я…

Когда пошел сорок первый год моей жизни, произошли две вещи, играющие важную роль для моего повествования. Во-первых, претерпев череду самых разнообразных неудач – детали, полагаю, излишни, – я вновь поселилась у своих родителей. Во-вторых, доктор Тесслер умер.

Я, вероятно, в любом случае узнала бы о его кончине, ибо мои родители, которые (как и я, и остальные соседи) никогда не видели доктора в глаза и потому питали к нему некий интерес. Так или иначе, впервые я узнала новость, когда увидела похоронные дроги. Я делала покупки по поручению матери и томилась от скуки и возмущения, когда заметила, как старый мистер Орберт снял шляпу, крайне редко покидавшую его лысину, и склонил голову в недолгом молитвенном поклоне. Через «пшеничный» узор, украшавший витрину магазина, я увидела проезжающий мимо старомодный (а потому очень богато украшенный) катафалк, запряженный лошадьми. На нем возлежал гроб, покрытый потертым пурпурным бархатом. Скорбящих, впрочем, вовсе не наблюдалось.

– Не думала, что когда-нибудь снова увижу конную повозку с гробом, мистер Орберт, – заметила старая миссис Ринд, стоявшая впереди меня в очереди.

– Бедняка хоронят, видать, – произнесла ее подруга, дряхлая миссис Эдж.

– Нет, – резко сказал мистер Орберт, нахлобучивая шляпу назад, – доктора Тесслера. Не думаю, что хоть один наследник приедет утрясти его последние дела.

Убеленное сединами старичье собралось в углу и пустилось в перешептывания; я же, только услышав фамилию «Тесслер», направилась к двери и выглянула наружу. Огромный древний катафалк, который тянули кони с черными плюмажами на сбруях, выглядел каким-то слишком уж большим для узкой улочки, упоенной осенним духом. Впрочем, жизнь ведь не состоит из одних лишь идеальных соответствий. Я увидела, что вместо скорбящих за дрогами с визгом и насмешками бежит группа мальчишек, чьи лица полускрыты ранними сумерками. Наверное, в нашем благопристойном городке такое поведение могло вполне сойти за возмутительное.

Впервые за несколько месяцев, если не лет, я задумалась о Салли.

Три дня спустя она без предупреждения появилась у входной двери моих родителей. Дверь ей открыла я.

– Привет, Мел, – сказала она мне.

Знаете, бывают такие люди, по прошествии многих лет обращающиеся к тебе так, как если бы ваша разлука длилась от силы пару часов. Вот с Салли был очень показательный случай. Более того, мне сперва показалось, что она и внешне не особо-то изменилась. Да, может быть, ее блестящие волосы сделались темнее на тон-другой, но остались все такими же коротко остриженными и слегка растрепанными. Ни одной морщинки не проступило на ее бледной коже; пухлые губы складывались в знакомую улыбку – милую, но рассеянную. Ее наряд отличался простотой, делая ее одинаково не похожей ни на кухарку, ни на светскую женщину. Трудно было составить сколько-нибудь полное впечатление о ней по ее наружности.

– Привет, Салли! – Я поцеловала ее и пустилась в соболезнования, но она от этих моих причитаний только отмахнулась:

– Отец по-настоящему умер еще до того, как я родилась. Сама знаешь.

– Ну, я кое-что слышала. – Наверное, мой траур смотрелся бы искреннее, знай я чуть больше.

Салли сбросила пальто, опустилась перед огнем и сказала:

– Я прочла все твои книги. Мне все понравились. Стоило черкнуть тебе письмо.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Жаль, что понравились они, похоже, тебе одной.

– Ты – художница, Мел. Нельзя везде и всюду рассчитывать на успех. – Она протянула к камину свои бледные руки.

Надо же, я – и «художница»? Для самой – новость. Впрочем, даже такое признание моих творческих потуг грело душу.

Вокруг камина кругом выстроились обтянутые скрипучей кожей кресла. Я села рядом с подругой.

– Я часто читала о тебе в «Литературном обозрении», – сказала я, – но и только. И так шли годы. Долгие, долгие годы.

– Я рада, что ты все еще живешь здесь.

– Не «все еще», а «снова».

– Ого?.. – Она улыбнулась своей нежной, рассеянной улыбкой.

– Ну, чужбина задала мне хорошую трепку. В итоге я решила, что лучше вернуться.

– В любом случае, я рада застать тебя здесь. – Только это она и сказала – и никаких уточняющих вопросов.

– А у меня вот поводов для радости мало. Дивлюсь, откуда они у тебя!

– Мел, глупенькая. Я и сама теперь буду здесь жить.

Да, такой ответ мне в голову не пришел.

– Кто сообщил тебе, что отец скончался? – не удержалась я от прямого вопроса.

– Один друг из местных. Пришлось мне срочно бросать дела в Малой Азии – у нас там раскопки – и мчаться сюда. – Она была на удивление светлокожей для человека, жившего под солнцем; но ее кожа была такой, какая в принципе не загорает.

– Будет здорово снова видеть тебя часто, Салли. Но чем ты здесь займешься?

– А чем занимаешься ты?

– Я пишу… ну а в свободное время горюю о том, что жизнь пошла под откос.

– Я тоже пишу. Иногда. По крайней мере, занимаюсь редакторской работой. И я не думаю, что моя жизнь, собственно говоря, когда-либо начиналась.